Открывашка и пробой (СИ)
Теорий вообще много, но сейчас они не важны, мне нужно решить, что делать дальше. Самый очевидный вариант — пустить кого-то вперед себя. Например, Лёху — он же мужик и воин. Фу какая мерзкая, противная, недостойная мысль! Нет, так я поступать точно не буду! А к черту — пока буду жить как жил, а когда найду «рабочее» пятно — тогда и определюсь. Что там дед говорил?
— А пастухам зарплату платят? — спросил я у него.
— А как же! — кивнул он. — Две тыщи рублей!
Сравняюсь по доходам с Валей! Вот ее от этого корежить будет!
— А куда трудоустраиваться идти? — спросил я. — Мне коровы нравятся.
— Так в контору! — как само собой разумеющееся указал он вперед и налево, в сторону агрохолдинга. — Ток ты бы сначала с Зинкой поговорил — вдруг не пустит, — посоветовал он. — А там она потом сама и договорится.
— Спасибо, так и сделаю, — поблагодарил я его. — Извините, меня друг ждет, — указал на прячущегося за углом забора Лёху.
— А, это этот, Маринкин, — подслеповато прищурившись, опознал он пацана. — Хорошо, что подружились — у него шило в жопе, везде залезет, а потом ремня дома получает. Ты его, если что, одергивай, чтоб чего не вышло.
— Буду, — пообещал я. — Карл Генрихович, извините, если не мое дело, а почему корова не со стадом?
— Дык вчера сбежала, зараза, — развел он руками. — Не хочет, значит, в стайке летом сидеть, — хохотнул. — Всю ночь за ней, паскудой, по лесам бегал — кое-как в деревню загнал.
— Спасибо за ответ, — поблагодарил я.
— То же мне одолжение! — отмахнулся он. — Ну покеда, еще свидимся, если не помру!
Похохатывая собственной мрачной шутке, он пошел домой, не забыв взять за ошейник корову. Из-за забора показался краснорожий от смущения Лёха, обиженно буркнувший Карлу Генриховичу в спину:
— У самого шило в жопе!
Глава 8
На второй час прогулки с переодевшимся в черные шорты и желтую футболку Лёхой я наконец-то набрался смелости спросить:
— А кто у нас в Липках самый старый коренной житель?
Вопрос стал итогом долгих раздумий, стартом которых послужил увиденный в телевизоре Газманов. Если есть он, значит есть и другие люди. В том числе — знакомые мне по прошлой жизни. Я же родился и вырос в Липках, я там всех знаю, а значит — просто обязан встретить кого-то знакомого.
— Кузьма Ильич, — не задумываясь ответил Лёха. — Он с Володькой живет, оборотнем — типа квартирант. А жену жуки шесть лет назад съели.
— Знаешь, где он живет? — спросил я, старательно давя поднимающуюся из глубины души надежду.
Кузьмой Ильичом звали дедушку-ветерана, который приходил в нашу школу на праздники.
— Знаю, — кивнул пацан. — А тебе зачем?
Ультимативный, подходящий к любой ситуации ответ, на помощь!
— Просто.
— Ну пошли, — остался доволен ответом Лёха. — Как раз магазин по пути.
Сделав пару шагов, он смущенно признался:
— Только у меня денег нет.
— И у меня нет! — развел я руками. — Снаружи посмотрим и нормально — вдруг меня баба Зина за хлебом отправит, хоть буду знать куда идти.
Шагая рядом с рассказывающим историю о том, как он однажды чуть не поймал воробья, Лёхой, вспоминал знакомство с его матерью, улыбчивой, худой тридцатитрехлетней темноволосой женщиной с грустными глазами. Чаем с пирожками с луком и яйцом нас принудительно напоила, не забывая напоминать, что в Липках хорошо и просить меня «приглядывать за оболтусом» — к большому огорчению моего маленького друга, который «сам за кем хошь присмотрит».
— А потом я башкой к Сидоровым в окно влетел, разбил, — с грустным вздохом закончил он рассказ. — Так и не поймал воробья. Ух мамка злилась! — поежился.
— А почему в ловушку поймать не попробовал? — сочувственно повздыхав, спросил я.
— Да ну, так не интересно, — отмахнулся он.
Деревенский «аксакал» жил около леса, в конце переулочка с названием «Сосновый». Дома здесь выглядели постарше — видимо, когда-то именно отсюда начались Липки. Сосен не видать — поселок окружают березовые рощи с редкими вкраплениями елей.
— Вот тут Кузьма Ильич живет, — указал Лёха на ничем не отличающийся от соседних, окруженный окрашенным синим забором и побеленным штакетником, дом.
Занавеска выходящего на дорогу окна шевельнулась, и я чуть не завопил от восторга — Кузьма Ильич оказался тем самым! Это покрытое морщинами, но всегда гладко выбритое лицо с выцветшими от времени, бледно-голубыми глазами под аккуратно уложенными на плешь, сохранившимися по бокам головы седыми волосами я ни за что не перепутаю!
Старик открыл форточку и скрипучим голосом приложил Лёху:
— Иди-ка ты, охальник, в другом месте пакости, а то Володька с работы вернется и уши тебе надерет!
Примерно так реагируют на появление Лёхи почти все встреченные нами пенсионеры. Но без агрессии — что-то типа местной традиции, полагаю, но все равно впечатляет — это как надо суету наводить, если каждый встречный первым делом предупреждает этого не делать? При мне пацан ничего такого не делал — нормальный деревенский ребенок, очень открытый, добрый и любознательный. И во всех историях с повреждением общественной собственности, услышанных из его уст, злого умысла найти при всем желании невозможно — просто импульсивный и еще не до конца научился просчитывать последствия своих поступков.
— А это кто с тобой? — подозрительно сощурился Кузьма Ильич. — Ниче себе синячина!
— Здравствуйте, — поздоровался я. — Меня Андреем зовут, я теперь у Штырковых живу.
— А, Зинкин, — вроде как успокоился он. — А как это тебя угораздило? Дрался с кем-то?
— Просто ударился, — покачал я головой.
— Чего надо-то? — решил он закрыть тему моей побитой рожи.
— Меня Андрей попросил самого старого коренного жителя Липок показать, — переложил на меня ответственность Лёха.
— Я вам что, экспонат музейный? — расстроился Кузьма Ильич.
— Просто мне интересно, как тут люди раньше жили, — выкатил я отмазку. — А лучше вас про это никто не расскажет.
— Брешешь поди?
— Вот вам крест, — перекрестился я.
В моей реальности Кузьма Ильич в церковь ходил — ее у нас в Липках в 2003-м восстановили. А в этой реальности даже руин церкви нет — там сейчас дома стоят. Да вообще у поселка планировка совсем другая — у нас Чулым по окраине бежал, а здесь — вон, по обоим берегам Липки раскинулись.
— Сейчас выйду, — решил он.
Скучно дедушке, а так хоть на лавке посидит, историй расскажет.
— Может нафиг его? — поморщился Лёха. — Он к нам в школу на День Победы ходит, про войну с жуками рассказывать, я тебе перескажу.
— А он ветеран? — спросил я.
— Ветеран, — кивнул пацан. — В сорок первом в первых рядах жуков встретил. С одной стороны, говорит, насекомые лезут, с другой — немцы из артиллерии долбят. Из целой роты всего трое в живых остались — он и еще кто-то, они у нас не живут, поэтому не запоминал.
Сходится — в моей реальности из Липок в сорок первом году восемь человек на фронт забрали, среди них — моего прадедушку по материнской линии. Берлин брал! И живым с войны вернулся, с Кузьмой Ильичом — только им двоим и повезло. Прадедушка задолго до моего рождения умер, в 85-м. Нужно узнать о его судьбе, но как? Спросить прямо, назвав имя — это же жесть как подозрительно, я же «выгоревший». Ладно, понадеемся на тягу пожилых людей делиться мудростью с молодежью. Надо будет — буду к Кузьме Ильичу каждый день ходить байки слушать, пока не услышу нужное.
— Очень страшно было, наверное, — поддержал я разговор.
— Да просто жуть! — согласился Лёха. — Это мы уже все знаем, а у них — полный хаос, вообще не понимали, что происходит. Ты не подумай, я Кузьму Ильича уважаю — если бы не он и другие мужики, мы бы с тобой и не родились — жуки бы никого не пощадили.
Как и немцы.
Хлопок двери, шаги, и из калитки вышел одетый в треники и белую, обнажающую висящий на волосатой груди крестик и загорелые плечи майку дедушка. В руках — запотевшая, закрытая пластиковой крышкой трехлитровка с чем-то бледно-желтым.