Открывашка и пробой (СИ)
— Извините, но это вы к нам пришли, а не я — к вам, — не сдался я.
Вздохнув, гость наконец-то представился:
— Константин Викторович. А ты?
— Андрей, — я от отчества решил воздержаться. — Приемный ребенок бабы Зины.
— Что ж ты сразу-то не сказал! — обрадовался голос. — Ты не бойся, у нас тут воров не водится — у своих воровать последнее дело. Я захожу.
И он, не дожидаясь разрешения, просунул руку над калиткой, открыв крючок, и зашел внутрь. Высоченный — аккурат размером с забор, метра два. Одет в брюки и белую рубаху, в правой руке — силуэт чемодана, а разглядеть черты лица мешает темнота.
— Свет включил бы, — напомнил он. — Надо оно тебе — ноги в темноте ломать? — издал легкий смешок. — Я-то тебя хорошо вижу, а ты меня — нет.
Еще одна не озвученная в фильме особенность оборотней. Если по выходу из бани Валя дотянется до тонкой кромки месяца в небесах и распустит его на нити для нового платья, я уже даже не удивлюсь.
— А вдруг вы меня на выключатель отвлечь хотите, а сами что-нибудь украдете? — продолжил я тянуть время.
Волчицу дождаться надо — она разберется.
— Ты из города, да? — догадался гость. — Совсем там вас запугали, — вздохнул и принялся запугивать сам. — Поверь, если бы я захотел чем-то навредить тебе или этому дому, ты бы мне помешать все равно не смог.
— Заору — Валентина выбежит, соседи всполошатся, — предположил я, сделав шаг назад.
Силуэт Константин Викторович издал жизнерадостный смешок:
— Хочешь дурачком себя выставить — кричи. Меня в поселке все знают, я учителем работаю.
Плюнув, я сходил на крылечко и щелкнул прибитым рядом с дверью выключателем. Лампочка над дверью зажглась, и я обернулся, увидев гладковыбритого, короткостриженого, обладающего впалыми щеками, худого русоволосого мужика. Улыбается, темно-зеленые глаза весело поблескивают из-под густых бровей.
— Как тебе у нас в Липках? — спросил он.
— Деревня как деревня, — пожал я плечами и поделился новостями, надеясь сплавить гостя. — Толька-пастух умер, земля ему пухом.
Беги похороны помогай организовывать.
— Ужасная потеря для всего поселка, — вздохнул он и деликатно меня поправил. — Только не «Толька-пастух», а Анатолий Юрьевич. Девяносто три года человеку было все-таки, а ты, уж прости, молод и должен уважать старших. Может на крылечко присесть пригласишь, или так у калитки гостя держать и будешь?
— Извините, я не знаю, насколько мне позволено распоряжаться участком, — развел я руками.
Мужик посмурнел, подвигал бровями и ничего хорошего не предвещающим тоном вынес вердикт:
— Валька зашугала!
— Нет! — выпалил я чуть поспешнее, чем следовало бы.
Константин Владимирович подошел к крылечку и опустился на него, поставив чемодан рядом. Теперь получилось разглядеть, насколько потрепан, но аккуратно отглажен и чист его костюм. Сочувственно глядя на меня, он грустно усмехнулся:
— Представляю, что у тебя в голове творится. Ты же из города, там про нас чего только не сочиняют. А тут — привезли и как в прорубь бросили. Трепыхаться не будешь — замерзнешь. Будешь — злая щука приплывет и ноги откусит. Прав?
Охренеть как прав! Но признаваться стыдно — получится, что на девчонку жалуюсь.
— Я очень благодарен Зинаиде Матвеевне за приют и всем доволен, — сложив руки на груди, заявил я. — Просто еще не привык.
— Понимаю, — вздохнул он. — Ты — здоровый лоб, а она девочка.
Я попытался незаметно сместиться в тень, чтобы скрыть вспыхнувшие уши.
— Не поможет, — прокомментировал он и напомнил. — Я в темноте не хуже, чем днем вижу. Ладно, — хлопнул себя по ляжкам. — Если ты такой гордый, давай я тебе просто расскажу о Валентине и всех нас. Присаживайся.
Пришлось опуститься с ним рядом. Устремив глаза в ночное небо, он тихим, спокойным голосом начал рассказывать:
— Обычные люди нас ненавидят.
— Это, конечно, они зря, — подпустил я сарказма в голос.
— Есть за что, — признал он. — Первые поколения оборотней дел много наворотили, пытались власть в и без того трещащей по швам стране взять. Под пулеметами полегли почти все, а новым и выжившим отдуваться пришлось — в семьдесят шестом году только запрет на поселение ближе ста километров от города сняли. И до сих пор запрет на работу остается — только в частном порядке наняться можно, и то не каждый возьмет. У нас тут мужики в артели собираются, на стройки, лесоповалы, шахты да грузчиками работать ездят. Обычно даже платят, — усмехнулся. — Ну и по-мелочи — огород там кому вскопать, урожай собрать помочь. А так, в основном, на пособия жить приходится — и то с трудом выгрызли, в восемьдесят пятом, когда как-то многовато преступлений стало — жрать-то что-то нужно? Оборотня милиции поймать сложно, а свои его не выдадут — у нас тут друг за друга горой стоять приходится, иначе сожрут и выплюнут. И ты теперь один из нас, Андрей. Чтобы ты там не думал, но в Липках тебя никто не обидит — здесь обычных людей больше, чем оборотней живет, и никто не жалуется.
— Ладно, — кивнул я.
— Я Валентину не оправдываю, — продолжил он. — Но ей тяжко пришлось — сам подумай: сначала маму жуки на ее глазах на части порвали, потом — из обычной школы выгнали, оборотням-то в них учиться нельзя, — развел он руками. — А там — друзья и подружки, которые ее сразу бояться начали. Была нормальная жизнь, а стала — оборотническая. Отец уехал, а ей к нему — никак, нет ни у той общины, ни у нашей столько денег. Жестоко, но мы вот в прошлом году электричество протянули — лучше всем стало. А стоит это дешевле, чем ее одну в Скандинавию переправить — вот ты бы что выбрал?
— Хорошо всем, а не одному, — пожал я плечами.
Вру — я бы Валентину сплавил при первой возможности!
— В городе и деревнях окрестных нас многие в лицо знают, — продолжил он. — Едем по улице, а сзади дети бегут: «Волки едут, волки!», — грустно ухмыльнулся. — Взрослые не орут, но стараются подальше держаться. Какая реакция у подростка-оборотня на такое отношение может быть?
— Такая же? — предположил я.
— Такая же! — подтвердил он. — Подрастет — поймет и простит, мы все однажды понимаем и прощаем. А по весне она в соседней деревне пенсионерке одной вреднючей огород подрядилась вскопать. Работу сделала, а та орать начала — криворукая мол, придется все перекапывать теперь. Не заплатила, — развел руками. — Валя разозлилась и трансформировалась.
— Порвала? — спросил я.
— Только платье и сапоги, — покачал он головой. — Просто чтобы до дома быстрее добежать, поплакать, — горько вздохнул. — Но закон нарушила — оборотням перед обычными людьми трансформироваться нельзя, приравнивается к угрозе жизни.
— А почему не в тюрьме тогда? — спросил я.
— Свидетелей не было, а мужики, когда узнали, ночью следы замели, — ответил он. — Когда следователи из города приехали, остались только слова пенсионерки и Валины слезы — мы ее научили, что говорить надо. Пенсионерка та — известная всему району скандалистка и кляузница, веры ей у следствия нет совсем — даже оборотню верят больше, у нас в Липках-то шестой год ни одного правонарушения. Но у Валентины теперь испытательный срок. А в прошлый понедельник закон приняли, по которому оборотни не пять лет в армии служат, а все пятнадцать. А это, Андрей, почти верная смерть — нас в самые горячие места отправляют, время для подхода основных сил выигрывать. Валька-то храбрая, не боится, но все равно девке обидно — всю молодость с жуками воевать будет, демобилизуется «старой девой», а оборотням и так семью строить непросто. Все это, само собой, не дает ей право на тебе отыгрываться, — строго добавил он.
— Она и не отыгрывается, — снова соврал я.
То же мне благодетель — сейчас на волчицу наорет и уйдет, а я-то с ней останусь.
— Хорошо, что не отыгрывается, — смирился он и открыл чемодан, вынув оттуда привычного вида тонкую тетрадку с зеленой бумажной обложкой. — Помоется — передай, чтобы больше не забывала. Хорошо, что мне по пути, так бы пришлось ей завтра двойку ставить.