Вариант «Бис». Дилогия

Долгое время этот эпизод оставался неизвестным, заслоненный последующими событиями. Но похоже, что случившееся было как раз тем моментом, когда мир впервые после 1951 года встал на грань прямого военного столкновения между Советским Союзом и США. Сбиваемые над Курилами и Балтикой «Сверхкрепости», «Нептуны» и «МиГи» – это было другое. В небе, кто сильнее в данную секунду, тот и прав, а дипломаты будут разбираться позже, и то не всегда. Но международное морское право гораздо старше, и оно определяет слишком многое, чтобы потом удалось отделаться извинениями либо встречными обвинениями. То, что выстрелы «Москвы» так и не прозвучали, сыграло немалую роль в том, что мир, каким мы его знаем, не рухнул в пропасть в этот ничем не отличавшийся от других день.
Словосочетание «едва не…» было повторено в «Правде» более десяти раз. И в других газетах, по всему миру – еще сотни раз. «Almost», «Nearly», «Beinahe», «Bijna», «Nassten»…
Потом человечество забыло и об этом тоже.
  
Узел 7.2
 
4 марта 1953 года, середина дня
 
Разведгруппа старшего капитана КНА Пака Хен Ю изготовилась к выдвижению из заглаженного ветром канонира минут через десять после того, как из пределов видимости исчез последний американский солдат. Начиная с 8 часов утра на стрельбище сменились три взвода, упражнявшихся с вызывающим почтение упорством. Старший капитан наблюдал за ними, лежа на земле и держа на вытянутой руке зеркальце, чуть высунутое за край бруствера. Видно было плохо, но и этого хватало: огневой рубеж располагался почти в 600 метрах от их убежища, и хотя огонь велся в другом направлении, это было даже чересчур близко. Лежа почти без движения, не имея никакой защиты от пробирающегося снизу холода, кроме пары плащ-палаток, разведчики замерзли так, что будь их меньше и будь сейчас ночь, они бы, наверное, уже начали погибать от холода. Даже при не слишком отличающейся от нуля температуре для этого иногда хватает нескольких часов – но вместе они все-таки хоть как-то согревали друг друга.
– Ну что?.. – спросил старшего капитана его заместитель в звании просто капитана, пристроившийся рядом с час назад и занимающийся тем же самым. – Ушли вроде, а?
– Да, похоже. Заметил, что эти стреляли почти вдвое меньше по времени? Не 40 и 50 минут, а 22–23. А потом быстро ушли, даже убежали. Всем взводом, и не проверив мишени, как два первых взвода.
Заместитель командира не ответил, поскольку если бы вопрос не был обращен к самому себе, он мог быть расценен как попытка обидеть. В разведке капитан воевал с тринадцатилетнего возраста, и чем воюет разведчик, знал не хуже самого Ю. «Солдат всегда должен думать. Солдат умом должен воевать», – говорила подходящая к случаю цитата из великой книги «Страх и Бесстрашие», вышедшей год назад и распространяемой среди китайских добровольцев и тех корейцев, которые умели читать по-китайски. Книгу заучивали наизусть – настолько она была точна и полезна всем до единого бойцам, от рядового до старшего офицера. «Тяжело в учении, легко в бою», «рассчитай и бей» – многие роты принимали подобные выражения в качестве девизов, настолько они подходили к тому, что требовала от них война.
– Десять минут, – произнес старший капитан. – Ребята готовы?
Он даже не обернулся посмотреть, поскольку знал, что приказ, отданный им в тот момент, когда американцы прекратили огонь, выполнен. Шея затекла, холод заставлял тело кричать, но Ю продолжал лежать, только иногда мягко поворачивая зеркальце из стороны в сторону. Солнце находилось с той стороны, куда были обращены его ноги, поэтому предательского взблеска можно было не опасаться.
– Еще минуту, – предупредил он, опустил ноющую, промерзшую как палка руку и покосился на капитана, взглядом показав ему, что делать. Собраться самому было недолго: откатиться в сторону, дав разведчикам убрать плащ-палатку, похрустеть суставами, осторожно покрутить шеей – как положено, сначала вперед-назад и в стороны, и только потом кругом в одну сторону, и в другую. Сочтя себя готовым, командир разведгруппы специального назначения подобрал из заботливо выкопанной в снегу ниши автомат, сел на корточки и, с трудом сдержав стон боли, тщательно пристроил его за спиной. Снова пододвинувшись к своему заместителю, он перевернулся на спину и, выудив из внутреннего кармана уже упрятанное туда зеркальце, взглянул в него напоследок. Вокруг стояла полная тишина, только где-то вдали чуть гуще обычного бухало разрывами и сухо постукивало выстрелами. «Нервничают», – сказал он сам себе, и тут же всем остальным, вслух:
 
– За мной…
Плавным движением выбравшись за невысокий снежный холмик, он, не торопясь, побежал. Не оборачиваясь, старший капитан чувствовал, как один за другим разведчики последовали его примеру, на ходу выстраиваясь в ровную цепочку, как гусеница текущую через заснеженное поле. Сзади кто-то тихонько вскрикнул, не сдержавшись. Бежать было больно – отчаянно, до судорог. Именно поэтому слышался позорный для разведчиков топот. Лишь метров через полтораста мышцы чуть согрелись, притупив остроту боли, и движение стало более бесшумным. Еще через триста метров Ю решился чуть увеличить темп.
Когда бежишь по чужой территории, дело отнюдь не в скорости, точнее – не только в ней. Нормальное движение человеческих тел, каким бы быстрым оно ни было, может совершенно не привлечь к себе внимания, если оно плавное. Бег резкими рывками: то быстрее, то медленнее, в этом отношении гораздо опаснее. Странно было так поступать: в основном ползти ночью и бежать днем; но так распорядилась обстановка, поэтому стесняться тут было нечего.
«Вправо двадцать», – указал он на бегу, и группа перестроилась «все вдруг», выгадав замыкающим то усилие, которое не было потрачено на сэкономленные метры. Мимо проплыл разбитый остов дома – мертвого, с торчащей из развалин печной трубой. Это была их страна, сожженная врагом, но от этого не переставшая быть родной, красивой даже теперь. За домом вниз уходила неглубокая ложбина, русло замерзшего ручья. Напитанная влагой почва смерзлась в камень, а снег в основном улавливали начавшие мелькать по сторонам деревья, поэтому бежать было достаточно легко. Более того, по крайней мере сам старший капитан Ю согрелся.
Бег – отличное времяпровождение для тех, кто понимает. Если бы не война, он бы вообще был в радость, а так – просто вызывал легкое чувство удовольствия. К сожалению, смешанное с напряженным предчувствием предстоящего боя, это удовольствие не имело никакого смысла. В последний для многих день жизни лучше делать что-то другое: быть с родителями, с детьми, с женами – разговаривать, целовать, любить. Но у многих разведчиков, бегущих сейчас за своим командиром через местность, когда-то известную, как община Конкчон провинции Канвондо, не было уже никого, кроме немногих боевых друзей, умудрившихся прожить достаточно долго, чтобы стать какой-то заменой семье.
Старший капитан Ю был ханьцем по матери и корейцем по отцу. Его мать была убита в 1941 году, когда японскому солдату захотелось проверить, хорошо ли у него наточен штык. Шестилетнего младшего брата закололи тогда же – за то, что не промолчал, глядя в землю, как мог бы сделать, будь он взрослее хотя бы на пару лет. Старшая сестра, жившая в Корее, была единственной в семье, кроме него, кто пережил оккупацию – ее застрелили уже после того, как японцы официально капитулировали. Тогда они не уходили с юга полуострова еще нескольких месяцев, убивая выборочно и почти безнаказанно до самого октября, когда власть наконец-то была передана американской военной администрации. И в первую очередь убивая тех, кто слишком громко радовался тому, что скоро они, проигравшие войну, уйдут…
Узнав об этом с опозданием на несколько лет, будущий разведчик, признанный герой партизанской войны в Маньчжурии, не колеблясь проголосовал за образование КНДР. Арестованный за это полицейским управлением провинции Чхунгчхон-Букто [276] и отработавший полтора года в трудовых лагерях, он бежал туда же – на север.