Вариант «Бис». Дилогия

Ну, вот и все на сегодня. Перед тем как войти в затемненную комнату, наполненную дыханием нескольких спящих мужчин, Олег посмотрел на часы. Стрелки показывали без одной минуты полночь.
  
Узел 6.2
 
2–3 марта 1953 года
 
День был паршивым с самого начала. Дело было даже не в жестоком осте, гнавшем по морю тяжелые волны, украшенные пенными гребешками, – ходившего в Атлантику моряка ветром не удивишь. Дело было в том поганом предчувствии, которое мучило Алексея с самого утра. Поставленные командованием задачи не подлежали обсуждению, но вот почему корейцы не способны защитить свой единственный на этом побережье минный заградитель специальной постройки от способного угробить его похода, не имеющего отношения к прямому назначению корабля, он искренне не понимал.
Флаг-минер обладал достаточно высоким рангом, чтобы выйти на командующего ВМФ KНA напрямую – в конце концов, флот у КНДР был настолько микроскопическим, что каждую лохань требовалось беречь, как зеницу ока, но ничего не произошло. Флагманский минер, благосклонно напутствовав военсоветника Вдового, укатил в Пхеньян на второй день после успешной операции – то есть похода, закончившегося благополучным возвращением минзага в Йонгдьжин. Алексей и переводчик Ли остались, и состоявшаяся в ночь с 24 на 25 февраля следующая оборонительная минная постановка прошла так же без сучка, без задоринки. Результатом этих двух боевых выходов стало 28 выставленных на коммуникациях мин, причем командир минзага ни капли не сомневался, что драгоценные «КБ» были выставлены им в нужных точках и с абсолютно верными установками глубин.
К утру 26 февраля пришедшая в Йонгдьжин баржа доставила первую порцию давно обещанных минных защитников, и в третий боевой поход «Кёнсан-Намдо» (это название советский военсоветник все-таки сумел заставить себя запомнить) взял их все. Алексей надеялся, что походы, каждый из которых стоил ему, остававшемуся на берегу, года жизни, имеют какой-то смысл, что американцы и лисынмановцы теряют на выставленных минах баржи, что появившиеся в этих водах минные защитники осложняют их траление – но точно ничего известно не было. Увы, в минной войне это нормально.
В столовой ВМБ Йонгдьжин, такой же совместной для комсостава и матросов, как и поразившая в свое время его воображение столовая в Нампхо, висел красочный плакат «Гибель тральщика интервентов» с крупным блоком текста. Изнывая от напряжения в ожидании возвращения «Кёнсан-Намдо» из третьего похода, Алексей заставил Ли перевести ему текст с начала и до конца и остался разочарованным. В тексте было слишком много деталей для того, чтобы он был правдой: в то, что на «Магпи» (как изображенный тральщик назывался, судя по названию, жирно выписанному на его пылающем борту латинским шрифтом) американцы могли потерять почти две трети экипажа, он почему-то не слишком поверил. Плакат был старым, а на заре этой войны корейцы не слишком утруждали себя доказательствами: присвоение в 1950 году первого в корейском флоте звания Героя Корейской Народно-Демократической Республики командиру отряда «морских охотников», якобы потопивших в одном бою аж два американских эсминца, широко освещавшееся в советских газетах, не вызвала на советском флоте ничего, кроме усмешек. Чем может «морской охотник» потопить или даже повредить эсминец? Передовой марксистско-ленинской философей? Беззаветной преданностью делу освобождения юга страны от иноземных захватчиков и их приспешников, предателей-лисынмановцев? Этого, к сожалению, мало – а то бы дно вокруг корейских берегов давно стало бы звенящим от обилия мертвых стальных остовов вражеских кораблей.
– Товарищ военный советник…
Угу, это товарищ Ли. После того, как Алексей утром огрызнулся на него несколько раз подряд, переводчик разумно куда-то делся и появился только к середине дня, когда капитан-лейтенант советских ВМФ Вдовый был по локоть вымазан неотмываемой с кожи зимней оружейной смазкой и уже почти дословно понимал, что ему говорит такой же измазанный матрос-кореец, с которым они на двоих перебирали механику 45-миллиметрового полуавтомата. В качестве зенитной пушки этот полуавтомат, представляющий собой развитие танкового орудия, был полным убожеством. В советском флоте он, за редкими исключениями, вроде старых и учебных подводных лодок, вооруженных ледоколов и нескольких не выведенных еще из состава флота импровизированных сторожевиков, уже повсеместно снимался с кораблей, но для Кореи он был почти неплох.
 
Произведенная где-то в промежутке между 1935-м (до этого полуавтоматики на установке не было) и 1947 годом (когда он превратился из «21-К» в «21-КМ», отличающуюся рядом характерных деталей) 45-миллиметровка была Алексею отлично знакома. Во всяком случае, такая установка достаточно проста и надежна в эксплуатации, и к ней было полно снарядов: не нужных уже в таких количествах Советской Армии и потому потоком идущих в Корею. Практическая скорострельность пушки большой роли не играла: двух имеющихся на минзаге установок вполне хватало отпугнуть какой-нибудь патрульный катер, а попасть из них в атакующий самолет в любом случае можно было только случайно. Алексей искренне предпочел бы еще один спаренный «ДШК» вдобавок к имеющейся одноствольной установке – но дареному коню в зубы не смотрят ни на Руси, ни в Корее.
– Явился! – демонстративно радостно поприветствовал он переводчика. – Это замечательно. Что делает товарищ Чен?
– Товарищ флагманский минер находится в Пхеньяне.
Если Ли и пытался изобразить ответную иронию, то это у него не получилось. А может, он просто иронии и не понял – хотя то, что флаг-минер находится в 350 километрах от места, где вот-вот будут гробить лучший боевой корабль флота с достаточно опытным уже экипажем, должно было касаться его в первую очередь.
– Ладно, – махнул Алексей грязной ладонью, едва сдерживаясь, чтобы не потереть лицо, стянутая ветром кожа которого отчаянно чесалась. – Переведи этому парню, что пора заканчивать, я уже замерз как собака.
Китаец с полминуты помолчал, переваривая идиому, потом, глядя в небо, произнес неожиданно длинную фразу на корейском. Матрос, выслушав, захихикал, а потом, как ребенок, изобразил собачий лай.
– Bo-во, – подтвердил Алексей. – Половину кожи оставили на железе. Давай, заканчиваем.
Отогрев пальцы дыханием, он помог матросу закончить сборку, не обращая внимания на мнущеюся позади и явно тоже мерзнущего переводчика. Вытирая руки давно намасленной и плохо мнущейся на морозе ветошью, оба улыбнулись друг другу. Сзади подошел командир минзага, в своей вечной ушанке с вырезанной из монетки медной звездочкой по центру.
– Большое спасибо, товарищ, – перевел Ли. – На испытаниях из этой пушки дважды были… осечки.
Последнее слово переводчик произнес с некоторым сомнением, но Алексей кивнул, и тот тоже кивнул в ответ, успокоенный. Грамматика в прозвучавшей фразе несколько хромала, но поскольку смысл все равно был понятен, то обращать на это внимание Алексей не стал, хотя Ли обычно такое только приветствовал. Немножко пообсуждав поведение полуавтомата и выдав обоим корейцам несколько полученных еще в училище советов по его боевому применению, капитан-лейтенант замерз окончательно; и окончание разговора пришлось скомкать. Алексею показалось, что Ли тайком ухмыльнулся, но мерзнущий в Корее русский человек – это действительно было забавно, поэтому он не обиделся.
К четырем часам дня, потратив целых двадцать минут на достаточно скромный обед, вкуса которого он просто не осознал, Алексей вернулся к «сараю», под который был замаскирован минзаг. Итак, минной постановки сегодня ночью не будет. Это, разумеется, плохо. Будет отдых. Возможно, какая-то полезная черта в происходящем есть, потому что если там, где мины ставили уже трижды, за последнюю неделю кто-то подорвался, или хотя бы если новые минные банки обнаружены противником при профилактическом тралении, несколько последующих дней каждый задрипанный сторожевик будет смотреть в оба в надежде обнаружить наглый минный заградитель.