Вариант «Бис». Дилогия

– Если вы не закончили, то я зайду позже, – немедленно присовокупил он к своей фразе, но капитан неторопливо покачал головой и, все так же не меняя позы и глядя куда-то вперед, пробормотал:
– Нет… Хватит с них.
– Взвод! – скомандовал лейтенант. Уже стоящие с оружием «к ноге» солдаты сделали равнение на командира. Явно пришедший в себя капитан – блеск из его глаз вдруг исчез – за считанные секунды снова превратился в нормального, уверенного в себе офицера. Попрощавшись с солдатами какой-то простой шуткой, напомнив им, что успех войны зависит от стойкости и подготовки каждого из них, и простыми словами выразив уверенность в победном исходе, он кивнул лейтенанту и ушел, ступая тяжело и твердо – как любой человек, долго сидевший или стоявший в одной и той же позе.
Командир взвода посторонился, приоткрыв ему дверь, и тут же занялся делом. То ли на него благотворно повлияло нахождение в штабе, то ли он просто очень торопился поразвлечься, пока его не услали обратно, но обед взводу был организован очень быстро. Правда, кормежка в итоге оказалась почти такой же гнусной, как и «дома», на обжитых позициях – разве что порошковое картофельное пюре оказалось не пересоленным, а неожиданно и необъяснимо переперченным, но на это никто уже не обратил внимания. Говорить никому почему-то не хотелось, и ели солдаты молча, только изредка обмениваясь равнодушными малозначащими замечаниями по поводу еды.
После обеда лейтенант куда-то пропал, и солдаты болтались без дела минут сорок, пока он наконец не появился. Демонстрируя заботу, командир взвода попытался порадовать их тем, что больше никаких занятий не предвидится, предложил подождать его еще немного и снова исчез. Переглянувшись, человек десять из взвода почти синхронно потянулись в карманы за сигаретами. Джексон, пожав плечами, достал из-за надорванного сверху наплечного шеврона (голова индейца на фоне белой звезды, вписанной в черный щит) единственную на весь взвод зажигалку – дорогую «Зиппо», украшенную эмалевой ленточкой «Бронзовой Звезды».
– Удивительно, да? – сказан он Мэтью, когда тот наклонился над его сложенными «домиком» ладонями со своей сигаретой.
– Да, – сразу ответил снайпер, даже не удивившись, что Хорек заговорил именно с ним. Почему-то сегодня это показалось ему совершенно нормальным.
– Не снял нормативы по одеванию противогаза на себя и раненого. Не показал ни одного плаката по теме. Не заставил сдавать никакого зачета или хоть ответить на пару вопросов по сказанному. Чтобы проверить – действительно мы слушали или балду валяли?
– Заметил, как он говорил? – спросил Мэтью вместо ответа на эти все равно не обращенные ни к кому вопросы.
– Еще бы.
Несколько человек, прислушивающихся к их разговору, молча кивнули: все без исключения сверху-вниз. Догадливым был не один он – произошедшее действительно запомнили почти все.
Остаток этого дня прошел без каких-либо новых происшествий; во всяком случае, без чего-то, что не укладывалось бы в местное понятие нормы. Лейтенант появился еще минут через тридцать, очень довольный. Бездельничанье солдат уже начало обращать на себя неодобрительное внимание проходящих мимо офицеров – в штабе полка их неожиданно оказалось больше, чем имелось в паре находившихся на позиции батальонов, поэтому нехорошее оценивающее внимание, повисшее в воздухе, было взаимным. Построив своих солдат, лейтенант приказал двигаться. Взвод вернулся назад той же дорогой, причем последние две мили командир заставил их бежать, и даже побежал рядом. Возможно, лейтенант просто замерз и пытался таким образом согреться, но некоторые пришли к выводу, что он выслуживается перед командиром батальона и командиром своей роты, могущими увидеть их бегущий в полном порядке и в отличном темпе взвод со своих холмов.
«Дома» солдаты взвода не слишком распространялись о произошедшем. У всех осталось ощущение, будто их обманули, а ведь еще Марк Твен отлично описал, что чувствует человек, когда у него есть возможность быть обманутым не одному.
– Еда хреновая, стоило столько о ней разговаривать, а занятия… Ну, сами увидите, – буркнул Мэтью подошедшему к нему уже от кого-то другого солдату из 2-го взвода, располагавшегося в блиндаже всего ярдах в двухстах от их собственного. – Дай поспать, будь человеком, ладно?
 
На следующий день, пользуясь относительной свободой, которую ему давала должность снайпера роты, а вдобавок заручившись разрешением ее командира и прилагающимся к этому документом, Мэтью в одиночку снова проделал весь путь до штаба полка. Там он провел четыре с лишним часа в оружейной мастерской, отлаживая механику винтовки вдвоем с замасленным оружейным мастером. Мастер отличался удивительно тихим для его профессии голосом и огромными пышными усами, вызывавшими воспоминания о портретах времен Американо-испанской и Американо-мексиканской войн прошлого века. Поразмышляв, Мэтью решил ни о чем не спрашивать у людей, находящихся близко к штабу, а вместо этого понаблюдать самому – не слишком напряженная работа, которой утруждал себя оружейник, вполне такое позволяла.
К его удивлению, 2-й взвод их роты вышел с занятий где-то уже в час после полудня, и в весьма хорошем настроении. Комвзвода быстро обеспечил им обед, потом солдаты провели около двух часов в клубе, где им организовали внеочередной киносеанс, а потом построились, собираясь возвращаться обратно. К этому моменту Мэтью, козырнув лейтенанту, пристроился сюда же. Бежал взвод всю дорогу, но груза на солдатах имелось немного, и они преодолели дистанцию, ни разу не замедлив темпа, а остатка сил после финиша хватило бы, чтобы немедленно вступить в бой. Именно так и полагалось бегать пехотинцам.
– Ну… Сначала минут сорок какой-то придурок брызгался слюной, уговаривая нас лучше защищать вынесенные за море рубежи обороны родной Америки от коммунистической угрозы, – рассказал ему знакомый рядовой, с удовольствием затягиваясь дармовой сигаретой. – А потом еще часа полтора такой худой высокий химик рассказывал всякие тонкости про противогазы и про то, как узнать, зарин по тебе применяют или зоман. Ну и так далее. Мне показалось – интересно. Еда, это вы верно рассказали, – такая же паршивая, как и здесь. Зато кино было, и я такую медсестру у штаба видел – едва ходил потом, согнувшись. Вот и все. А что, у вас разве что-то иначе было?
– Ну, не то чтобы иначе… – пожал плечами Мэтью. – Если медсестру не считать.
– Да, это мне повезло, – засмеялся солдат. – Блондинка! Я и говорю – все лучше, чем сидеть в блиндаже и учить «кэтьюс» английскому языку: будто им делать больше нечего.
Обменявшись еще несколькими фразами с разговорчивым и веселым от пережитого впечатления рядовым, Мэтью ушел к себе и остаток дня провел, пытаясь уснуть. С четырех часов утра следующего дня, то есть 25 февраля, он вместе со своим новым «вторым номером» был уже на передовых позициях хорошо к этому времени знакомого ему батальона корейской 3-й дивизии. С помощью четверых корейских солдат, по крайней мере один из которых мог довольно сносно объясняться на английском языке, они подобрали подходящее место на нейтральной полосе, ярдах в 60 перед передовой траншеей, и обустроили там подходящую лежку.
Корейцы уползли всего минут за 20 или 25 до рассвета, когда Мэтью уже начал нервничать от того шума, который они производили. У коммунистов тоже есть уши, а в морозном воздухе звук разносится как в тумане. Саданут из миномета на источник подозрительного шороха или подползут тихонько и забросают гранатами – вот и вся засада будет.
По словам корейского капитана, тот «кочующий пулемет», на который он малоуспешно охотился в прошлый раз, переместился левее и работал сейчас по стыку двух батальонов их полка, так что это перестало быть его прямой заботой. Как Мэтью уже понимал, корейцы тогда использовали их с Заком «втемную». Нравиться это не могло, но делать нечего – война, как известно, это вообще сплошное огорчение, а уж рядовому на ней от заката до рассвета и наоборот приходится делать почти исключительно то, что ему приказывают.