Копьё Маары
– Уговорим.
Могиня покосилась на старца, в глазах мелькнуло сомнение:
– Так уж и уговорим… Думаю, надо другого уговорщика звать, понадежнее. – Она с волнением закусила губу, поправила платок на голове, затянув крепче узел под подбородком. – Камень твой сказал, что нужна капля крови моей. – И с этими словами, уколов палец об острие кристалла, выдавила на него каплю своей крови в углубление на пустующем постаменте.
– Мать Ма́кошь, услышь мольбу мою. Дети твои сы́ знова в беде, в темнице царицы ночи, Мары, сестры твоей по божественной силе, в чертогах ее каменных, без вины и без судилища томятся. Коли слышишь меня, отзовись, владычица, сподмогни вызволить дочь твою Долюшку, внучку мою Ярославу с отроками Енисеей и Истром, а также девочкой, чье имя никак не запомню, но пришедшей в наш мир через обман.
Держа в руках камень, она всматривалась в него. Кристалл горел, переливаясь изнутри. В один миг ей показалось, что в нем отразилось с внутренней стороны незнакомое лицо – округлое, светлое, в обнизях жемчугов.
– Удалось ли? – прошептал Велимудр, когда камень погас.
– Почем знать, может и удалось. – Могиня с сомнением посмотрела на кристалл: он помутнел, не отражая в себе ни свет, ни незнакомые лики. – Пошли, старец, кабы время не упустить.
Они, сомкнув руки в замок, обступили макет храма Мары, и Велимудр прошептал заговор, открывающий его врата. Грудь сдавило, зашумело холодным ветром в ушах. Мгновение – и они снова оказались на вершине холма, внутри светящейся каменной арки. По левую руку – заброшенный город, по правую – истертые ступени храма и каменный цветок в его сердцевине, который горел теперь ясным светом и медленно расширялся.
– Поторопись, жрец! Покуда врата открыты! – крикнула Велимудру и, подобрав юбки, побежала по тропинке к храму.
– Могиня! – позвал молодой голос слева, от подножия арки.
Могиня повернула голову – Олеб! Она ничего не успела сказать, а он не раздумывая в один прыжок вскочил в еще светившиеся врата, оказавшись внутри прежде, чем те успели затвориться.
– Я уж сутки тут брожу. Пусто все. Нет в городе никого. В светелке Енисеи очаг, вижу, погас полдня назад, наверное. А следов ее нет нигде.
Велимудр мрачно смотрел на лешего:
– Зачем явился?
Могиня одернула волхва:
– Ты, старик, от ревности совсем умом тронулся? Мы к Макоше за помощью обратились, а тут молодец ждет нас у самых врат. Вдруг сие и есть помощь владычицы? – Она бросила на Велимудра суровый взгляд. – Вдруг сей молодец и поможет нам Ярушку с Катей и твою Енисею от Мары вызволить?
– Что? – Олеб в тревоге сжал рукоять короткого меча.
– Что слышал, – отрезала Могиня. – Все, нет времени речи лить с пустого в порожнее. Али тут оба оставайтесь.
И она, сердито оттолкнув волхва, направилась в храм.
Олеб и Велимудр молча пошли за ней.
* * *– Я – дочь Велеса и Макоши, Доля.
Глаза ведьмы на мгновение округлились. Недоверие в них сменилось страхом, а страх – ужасом. Ирмина дрогнула и вдруг в тот же момент растаяла, обернувшись лилово-черным пеплом…
Катя осталась одна в тронной зале храма Маары: черный нефрит, белый мрамор, хрусталь. Она постояла так некоторое время, переминаясь с ноги на ногу. В самом деле, чего она хотела… Родственных объятий? Причитаний? Извинений? Посыпания головы пеплом? Пепел есть. Посыпания своей головы – нет.
Это же Ирмина. С ней все ясно. Могиня рассказывала, из-за чего они, собственно, повздорили. И уже не суть важно – родные они были сестры, лучшие подруги, соседки… Были друзьями – стали врагами. И в этом «стали» может быть миллиард причин, тонны обид, миллион ожиданий…
И действительно, могло ли иметь значение в этом случае то, что Катя приходится этой самой Ирмине родственницей? Так, десятая вода на киселе. Может быть, всего одна капля родственной крови за две-то тысячи лет.
Но все же…
Ощущение досады не покидало сердце девочки. Она уже думала, что зря рассказала все Ирмине. Той, похоже, все равно, кто она, а ей, Кате, это будет мешать с ней бороться. Отсюда надо как-то выбираться, и еще не ясно, какова Ирминина роль в этой истории с дочерью эвенкийского шамана. Вдруг это все и в самом деле она подстроила.
Так размышляла Катя, медленно прохаживаясь вдоль тронного зала во дворце Маары от одной нефритовой колонны к другой.
Внезапно что-то ее насторожило. Девочка остановилась, прислушалась. Она подняла глаза на сводчатый потолок, из центра которого величественно спускалась многослойная хрустальная люстра в виде гигантской медузы.
То ли шорох. То ли шепот. Не поймешь. Но звук нарастал.
Катя с ужасом поняла, что он идет не с потолка, а из-под пола. Черные нефритовые колонны начали источать темный туман, легким шлейфом спадавший на каменные плиты.
Девочка не успела что-то понять или предпринять, как дымящиеся колонны словно все разом взорвались копившимся в них дымом, в одно мгновение заполнив им все пространство тронного зала. Катя задыхалась, отгоняя от себя угольно-черную взвесь.
– Ирмина, прекрати! – что было сил заорала она, даже ногой топнула.
Злорадный хохот громовыми раскатами пролетел по зале, ударяясь о колонны и утопая в тумане.
– Напугалась, родня? – ехидно поинтересовалась Ирмина.
Она парила почти под самым потолком, так высоко, что Кате приходилось высоко задирать голову, чтобы видеть ее. Угольно-черная взвесь, словно продолжение ее полупрозрачного платья, струилась по ногам ведьмы, нежно обволакивала их и растекалась туманом по нефритовому полу.
– Чего мне бояться-то, – проворчала себе под нос Катя, отряхивая с одежды осевший черный песок. – К чему все эти эффектные выходы, а, Ирмина?
Та распростерла руки над ее головой. Взгляд стал пронизывающий и злой. Бледные губы шептали:
– Черным ветром светлую косу удержу, черной мглою схороню. Волки злые унесут твою душу черному мороку на съедение.
Ядовитыми змеями выползали из-под ее пальцев тени, одна страшнее другой. Сталкиваясь друг с другом и сливаясь в одно непроглядное облако, они медленно оседали, окружая Катю.
Катя отшатнулась, но ноги будто приклеились к полу – не пошевелиться. Рот искривился от страха:
– Ирмина, что ты делаешь, мы же с тобой одна кровь, опомнись! – кричала она.
Черной стеной мгла копилась вокруг нее, все еще сгущаясь (будто черное может быть еще чернее!). Кате приходилось вытягиваться в струнку, чтобы отодвинуться от нее и оттянуть неизбежное. Собрав последние силы, уже задыхаясь от страха, она закричала:
– Помоги-и-ите!
В памяти всплыл по-взрослому серьезный взгляд Аякчааны и шепот:
– Сила кругом. В камнях, в траве, в ветре…
И тут же звонкий голос рассек мглу, прорвал душный морок, впустив к Кате свежий ветер. Он осел соленой водой на губах, прошелестел спокойным голосом:
– Снег не помеха, солнце и ветер, злые туманы, ты помощь не жди! – услышала она знакомые слова совсем рядом, будто даже в своей собственной голове. Катя вздрогнула: неужели черный морок проник в ее сознание? Неужели она сошла с ума?! Только странно: если она сошла с ума, то почему внутренний голос у нее стал мужской? А голос в ее голове продолжал: – Кто не отрекся от прожитого, верность Роду проявит пусть…
Катя огляделась по сторонам: черные тени алчно протягивали к ней руки, их глаза горели, будто угольки. Они медленно приближались, замыкая вокруг нее кольцо. Под сводчатым куполом парила Ирмина, сливаясь с черным мороком, перетекая в него. Дождавшись, когда круг вокруг Кати сомкнется, ведьма завершила заговор:
– Дочь Велеса, Доля, принявшая на себя силу своего Рода! Я, твоя плоть и кровь, забираю ее!.. Да служит Свет силам Тьмы!
Невидимая сила подхватила Катю, вырвав из круга духов черного морока, заставив замереть над черным нефритовым полом.
Время остановилось.
Мама, исчезающая в предрассветном солнце. Тающий облик кошки в отражении. Ярушка. Строгий профиль Могини. И снова мама, проступающая сквозь камни и мрамор.