"Фантастика 2024-20.Компиляция. Книги 1-2 (СИ)
Он был растерян. Сквозь горе отчетливо проступало одиночество. Кроме тетки, у него не осталось никого. Сашка чувствовал, что потеря отца, разбившегося на стареньком «жигуленке» шесть лет назад, по-настоящему отозвалась в нем только теперь. В тот год обнаружилось, что мать — слабое и несчастное существо, и Сашке пришлось срочно повзрослеть. Он постарался заполнить собой пустоту, образовавшуюся в их жизни. И последнее время, вплоть до ухода прошлой осенью в армию, он думал, что все наладилось. Что горе, захлестнувшее мать, утихло. Она сама уже не казалась ему похожей на колеблющийся язычок пламени. Шесть лет он внушал матери, что его собственное, Сашкино, существование без нее невозможно. Иногда смотрел на ее склоненную голову и говорил про себя: ты нужна мне, ты нужна мне. И однажды она почувствовала, подняла голову и сказала: «Я знаю».
Тогда словно счастье вернулось в их дом. Даже Сашкины проводы в армию не были грустными. Так же как и письма, которые он получал от матери не реже раза в неделю. И вдруг смерть. Почему?
Он вновь задавал себе этот вопрос, потому что нелепость произошедшего не давала ему возможности приникнуть к своей боли, сжать ее в ладонях и согревать, согревать, согревать. До тех пор, пока она не перестанет биться, пока не замрет, не отпустит, не задышит ровно и глубоко. Станет привычной.
Сашка поежился, застегнул пуговицу рубашки, прижался щекой к холодному стеклу и стал вполголоса читать любимые строчки. Строчки, которые наполняли его какой-то особенной музыкой. Добавляли света в хмурое небо. Строчки, которые не понял бы ни один человек. Строчки, которыми начиналась его книга.
Когда Сашке исполнилось шесть лет и он стал, по словам матери, «маленьким взрослым», отец сказал, что знает тайный язык, на котором не разговаривает ни один человек на земле. В доказательство он произнес что-то певучее, плавное и свистящее, несколько сливающихся звуков, и тут же объяснил, что так на этом языке звучит предложение сходить в парк развлечений и потратить там вполне определенное количество денег. Сашка был очарован. Не парком развлечений. Доверенной ему тайной. Правда, мать иногда хмурилась, когда они начинали вдруг шептать друг другу за столом какие-то странные фразы, потом это прошло. Что плохого, если детство ее ребенка будет ярче и дольше, чем у остальных детей? А затем отец принес книгу.
Сашка любил книги. Они всегда были для него чем-то особенным. Может быть, отец втолковал ему это еще в раннем детстве, но, скорее всего, любовь к книгам появилась сама собой. Ему всегда казалось, что книга не только впускает его в себя, но и что-то меняет в нем самом. Ветры странствий, тропические ливни, шум крон вековых лесов, описанные в книгах, превращали его существование в сказку. Что могло быть лучше книги? Только удивительный рассказчик или собеседник, что, впрочем, одно и то же. Только отец, которого вскоре не стало. Но сначала он принес книгу. Очень старую книгу. Похожую на коробку для красок. Она холодила ладони черной деревянной обложкой и чешуйчатым переплетом и шуршала желтоватыми кожаными страницами. Они были заполнены от руки мелкими стройными буквами. Сашка недоуменно поднял голову.
— Да, — сказал отец. — Книга написана на нашем тайном языке. Ты уже знаешь множество слов, умеешь писать, поэтому сможешь прочитать все. Ты обязательно прочитаешь это. Ты вырос. Поэтому должен знать, что с возрастом сказки не исчезают, они становятся правдой или ложью. Прочитай эту книгу, и потом мы поговорим с тобой о ней.
Этого «потом» не случилось. Отец отвез их с матерью в начале лета к тетке, вернулся в город, но до дома не доехал. Умер за рулем. Машина потеряла управление, съехала с дороги и, сминаясь в жестяную гармошку, закувыркалась в придорожном карьере. Тетка взяла на себя хлопоты, вернулась вечером домой, посмотрела устало на вжавшегося в угол дивана Сашку и сказала, ни к кому не обращаясь:
— Не понимаю. Не справился с управлением машиной. На сухой ровной дороге. Сердце биться перестало. Человек никогда не болел. Ни одной жалобы на здоровье. Я спрашиваю: разрыв сердца, что ли? Инфаркт? Нет, говорят. Плечами пожимают. Инфаркта нет. Сердце здоровое. Просто биться перестало! Окаменело оно, что ли? Что делать-то будем, а?
Она села на диван рядом с Сашкой, прижала его к себе и заплакала. В отличие от младшей сестры, которая тенью лежала в другой комнате, она умела плакать. Ей было легче. Сашка выбрался из-под ее руки, пошел на кухню, достал из портфеля книгу, открыл. Уверенной рукой, плавными буквами, напоминающими арабскую вязь, на первой странице было выведено:
Эскитес Ас эс Офа о оро Гардс.Эл-Лиа салс эс Ома и, Ома ор,И сае, эно Алатель абигар,Па Меру-Лиа эс би наивар Гор,Па Меру-Лиа эс би эсала Сет,Па Вана эска эс би кей т Эл-Айран,Па Эл-Лиа эйтен эска эс би хнет,Ба эй баэска эс би хнет асэс Ан.Эл-Лиа светлая — мать моя, мать всех.Я знаю — всегда Алатель возвращается,Чтобы Меру-Лиа увидеть вершину,Чтобы Меру-Лиа растопить лед,Чтобы Вана могла убежать в Эл-Айран,Чтобы Эл-Лиа ее могла согреть,Но она не может согреть ушедшего сына (язык валли).Казанский вокзал встретил Сашку утренней пустотой и легким морозцем. Он спустился в подземный переход, окунулся в толчею метро, от которой успел отвыкнуть, и через час открыл дверь квартиры. В коридоре стояли незнакомые люди. Сашка вздохнул и, чувствуя, что тяжесть вновь начинает тянуть к земле, вошел в комнату.
Против ожидания все закончилось быстро. Женщина в гробу, который стоял посередине странно чужой квартиры, показалась незнакомой. В уголках рта ее спокойного и даже как будто удивленного лица таилась боль. Сашка обнял бросившуюся к нему зареванную и осунувшуюся тетку, кивнул мелькнувшим знакомым лицам, взял стул и сел рядом. Но его как будто ждали. Затолкались плечами в дверях мужики с материной работы. Внизу у подъезда заурчал ритуальный желто-черный пазик. Возвысили голоса то ли искренние, то ли нанятые плакальщицы. Гроб проворно подняли, вынесли, постояли у подъезда, задвинули в недра автобуса, доехали до кладбища, накрыли крышкой, забили и опустили в черную землю, вынутую из-под снега. И Сашка, который против воли исполнял какую-то роль в отлаженном действе, ощущал себя лишним. Словно то, что должен был чувствовать при этом, пережил еще в поезде. Только когда над гробом занесли крышку и тень упала на и так затененное отсутствием жизни лицо, он вздрогнул. Показалось, что мать падает в пропасть. Падает, тянет к нему руку, а он не может двинуться с места. Сашка повел плечами, оглянулся.
— Сынок!
Тетка стряхнула с ладоней крошки холодной земли, обняла его, прижалась, уткнулась носом в солдатскую шинель.
— Сашка! Что ж теперь делать-то?
— Тетя Маша, как же так? — спросил Сашка.
Мартовский ветер был морозным и влажным одновременно. Он ощутимо обжигал затылок. Начинало ломить в висках, но Сашка не решался надеть шапку и только потирал уши замерзшими пальцами.
— Холодно, поди? — Тетка нахлобучила ему на голову ушанку. — Поехали. Вот так вот, Саша. Вот так вот.
— Как же так? — стараясь не поскользнуться на обледеневшей тропинке, продолжал Сашка. — Почему? Ведь все же было хорошо!
— Значит, не было, — вздохнула тетка. — Да, Сашенька. Дядя к тебе приехал.
— Какой дядя? — удивился Сашка.
— Да вот, — кивнула она на медленно идущего впереди них седого сутуловатого мужчину. — Илья Степанович, почитай двоюродный брат твоего отца.