"Фантастика 2024-20.Компиляция. Книги 1-2 (СИ)

Я взяла у дневальщицы миску с грибной похлебкой и присела за дальним столом. Послушницы меня сторонились, поглядывали с опаской. Вроде бы и сказано всем, что нет никакой гнили, а все равно страшно. Да и я свою компанию никому не навязывала, сидела тихонько в уголке и хлебала жидкий суп, заедая сухарем.
За соседним столом расположились младшие девочки, лет по десять-двенадцать. Они сидели, как и я, обособленно и шептались, склонив головы. Я поневоле прислушалась.
– Надо сказать, – говорила курносая заплаканная девчушка. – Надо сказать мистрис Божене!
– Глупая, нельзя никому говорить! – жарко возражала другая, испуганно озираясь. – Ты же слышала, что сказала мистрис, этой выпускнице все почудилось! И если мы расскажем, нас назовут лгуньями! А ты помнишь, как наказывают врушек? Хочешь, чтобы нас опять посадили в подвал, к крысам?
– Ой нет! – курносая захлюпала носом, перепугавшись. – Но ведь нам не показалось, Рокси! Мы ведь с ней разговаривали! И даже два раза! Ничего нам не привиделось!
– Никто не поверит, сестричка! Никто нам не поверит, только хуже себе сделаем. Видела, какие наставницы лютые? Мистрис Бронегода на уроке чистописания без разбору по пальцам хлестала и на горох ставила, как с цепи сорвалась. А Загляда заставила все «наставление отрокам от святого старца Димитрова» к утру выучить, а там букв… за седмицу бы управиться! А кто не сможет, того грозится в «зачарованную» часовню отправить, от вороньего помета ступени мыть, а все знают, что там неупокоенные духи шалят! Вон видишь, выпускница за нами сидит, седая вся, это она в той часовне ночь просидела, в наказание за ослушание! Хочешь такой же стать?
Я хмыкнула в кулак. Да уж, не знала, что мною детей пугают.
– Но мы с ней разговаривали… – тоскливо проскулила курносая. – Может, она еще к нам придет? Я по ней так скучаю, по нашей Лане…
– Говори тише! – одернула сестру Рокси и зашептала так тихо, что я уже не могла разобрать слов.
Я отнесла пустую миску дневальщице, напомнила отнести двойную порцию обеда в каморку травницы и кивнула в сторону сестричек.
– А кто эти девочки? Что-то я их тут раньше не видела.
– Да как это, – удивилась дневальщица, – сестрички же это, каждый день там сидят, как не видела-то? Раньше-то трое их было, так померла в том году третья-то, от гнили и померла. Веселушка такая была, Ланой кликали… То-то сестрички горевали, плакали!
– Ну да, точно, – рассеянно улыбнулась я. – Девочки так быстро растут, меняются…
И, отвернувшись от недоверчивого взгляда дневальшицы, вышла из трапезной.
Разговор сестричек натолкнул меня на одну мысль, и так как я все равно была освобождена от занятий, решила посетить ту самую «зачарованную» часовню.
  
Глава 6
 
В детстве нас тоже пугали страшилками про жуткого неупокоенного духа, обитающего в заброшенной часовне. В этом месте каменная ограда разрушилась от непогоды, а восстановить ее так и не удосужились. За стеной стояли колючие кусты можжевельника и дикого рышника, дальше начинался непроходимый ельник, за которым опасно расположились топляки и болота. С этой стороны подойти к Риверстейну можно было лишь по узкой тропинке – и то если знать, где она находится.
Накинув кожух и платок, я отправилась прямиком к часовне. Ксеня не любила это место. Говорила, что здесь ей неуютно, а вот мне часовня нравилась. Особенно тем, что здесь было пусто и тихо, можно было спрятаться от любопытных глаз послушниц и недовольных наставниц. Посидеть в тишине на истертых каменных ступенях, поворошить ногой опавшие листья и сухие иголки и подумать.
Сидеть снаружи сегодня было слишком холодно, и я зашла внутрь. За пустой ритуальной чашей стояла старая лавка и громоздилась куча тряпья и соломы, которую складывал сюда привратник про запас. Я остановилась в дверях, пережидая, пока глаза привыкнут к полумраку, и осторожно двинулась к лавке.
Сквозь дыры в полуразрушенной крыше сочился тусклый свет, освещая истертый алтарь с углублением для свечи и затертую, уже почти не различимую фреску, изображавшую сценку из жизни святых старцев. Причудливая светотень сплела на полу замысловатый узор, как паук – паутину.
 
И тут куча тряпья зашевелилась.
Медленно, словно раздумывая, потянулись вверх истлевшие тряпки, осыпаясь вниз трухой и гнилой соломой, старый пузатый тулуп, раскачиваясь в тусклом свете, приподнялся и потянул ко мне пустые рукава…
– Ветря-я-я-на…
Я взвизгнула, в одно мгновение стянула с ноги башмак и запустила в оживший призрак.
– А-а-а! – заорал призрак басом. – Ты что, с ума сошла, дурища??? Больно же!
И из кучи тряпья вылез Данила, озлобленно потирая правый глаз и косясь на меня левым.
– У-у… синяк будет! Ты что творишь-то? Как я теперь мамке покажусь, с фингалом? Она же придирками замучает, решит, что я снова с деревенскими подрался!
Я уставилась на него, поджав озябшую без башмака ногу.
– А зачем ты тут прячешься?
– Так хмырь какой-то мимо ходил, копытами шуршал. Я и схоронился в соломе, чтобы он не засек да за уши не отодрал.
– Это не хмырь, это наш привратник. И отдай башмак, холодно!
Башмак Данила отдал, но смотреть исподлобья не перестал.
– Зачем ты вообще сюда пришел?
– То есть как зачем? Ты же сама меня сюда зазывала!
– Я тебя зазывала? Когда это?
– Ты что, забыла? – с подозрением уставился на меня парень. – Сама же говорила, что будешь меня ждать на вечерней заре в часовне, около ельника!
Я покачала головой. В его исполнении это звучало так, словно я его на тайное свидание приглашала!
– Ладно, не хмурься. Вот, приложи к глазу медяшку, чтобы синяк не налился. Давай на лавку сядем, только говори тише, а то вдруг тот хмырь… хм, привратник будет мимо проходить. Еще подумает, что мы тут развратничаем.
Данила залился мучительным румянцем, причем разом загорелся от шеи до ушей, как уличный светоч. Я с любопытством воззрилась на это. Никогда не видела, чтобы парни так краснели. Как стыдливая девица перед сватами! Хотя, как я уже говорила, у меня невелик опыт общения с парнями. То есть его вовсе нет.
– Нужно больно… развратничать с тобой! Размечталась! – буркнул он.
– И не собиралась, – чуть обиженно протянула я и отобрала свою медяшку. Вот пусть с фингалом и ходит, раз такой разборчивый!
– Я того… поговорить хотел.
– Ну говори, раз хотел, – проворчала я.
Парень помялся, не зная, с чего начать. Я задумчиво обозревала стену. Потом вздохнула.
– Ладно, рассказывай. Давно ты Зов слышишь?
Парень вздрогнул, напрягся, потом поник плечами, скукожился как старик.
– Две недели, – выдохнул он. – Уже целых две недели…
– А я почти три месяца, – сказала я.
Первый раз я услышала Зов в самой середине лета.
В этом году оно выдалось на редкость жарким. В наших суровых северных краях такого лета не помнили старожилы уже сотню лет. Воздух над полями стоял сухой, трескучий, грозящий вспыхнуть на травах пожаром. С болот тянуло тленом и тяжелым гнилостным духом. Коровы лениво валялись в тени, не выходя на солнцепек пастбища, жалобно ревя от облепивших их слепней и мошек. В Вересковой Пустоши жители каждый день обливали дома водой из лесного ручья, опасаясь возгорания. К середине лета ручей пересох. Даже вечнозеленые сосны пожелтели и поникли развесистыми лапами.
Каменный Риверстейн упрямо хранил прохладу, жадно сражаясь за холодок, словно уставший рыцарь за девицу. Но однажды и он сдался, и жаркая духота по-хозяйски вползла в его коридоры и залы.
Послушницы спали на полу. Соломенные тюфяки нещадно нагревались под горячими телами. Окна приходилось закрывать. В открытую створку тут же устремлялась гудящая туча комарья, которую мы выкуривали, зажигая еловые ветки, и тогда находиться в помещении становилось совершенно невыносимо.
Ксеня отвоевала нам место у окна, и мы растянулись на одеяле, пытаясь уснуть.
В ту ночь я впервые услышала Зов. Протяжный, надрывный, проникающий в душу и поселяющийся в ней натужным страхом. Он жгутом скручивал разум, заставляя подчиниться и порабощая. Зов становится владыкой мыслей, властелином чувств, хозяином и господином, которого нельзя ослушаться. Он не зовет – приказывает.