"Фантастика 2024-20.Компиляция. Книги 1-2 (СИ)

— Ты ведь знаешь, что я давно уже не ворожу? — спросила она, потягивая из чашки горячий напиток.
— Разве я просил о ворожбе? — удивился Лук.
— Ты ни о чем не просил, — согласилась Хуш и поправила тонкий, прошитый серебряной нитью воротничок черного платья. — Но я не ворожу.
— Но гостей принимаешь? — спросил Лук и глотнул сладкого напитка.
— Нет. — Она улыбнулась и от этого стала еще ужаснее. В неверном свете масляной лампы ее улыбка была подобна оскалу мертвеца. — Они приходят сами.
— Наверное, не очень часто? — спросил Лук.
— Да, — кивнула Хуш. — Очень редко. Чего ты хочешь?
— Мудрости, — пожал плечами Лук.
— С таким же успехом ты мог бы попросить старости, — усмехнулась Хуш.
— Нет, — замотал головой Лук. — Старости я не хочу.
— Ее никто не хочет, — ответила Хуш. — Но тут уж приходится выбирать. Мудрость ходит за руку с молодостью очень редко. Скажи, ведь весь этот шум там из-за тебя?
— Отчасти, — пожал плечами Лук. — Нового ишу я не выбирал, и нового смотрителя я тоже не выбирал. И ярмарка не в мою честь. Но некоторая суета по моей вине, соглашусь.
— И чем тебе могу помочь я? — спросила Хуш.
— Если ты не можешь сделать мудрым меня, тогда поделись собственной мудростью, — попросил Лук. — Я бы не пришел, Хуш. Харава послал меня.
— Харава? — сдвинула она брови.
— Хаштай, — напомнил другое имя лекаря Лук. — Врачеватель. Он когда-то жил в Харкисе. Белый сиун преследует его. — Лук наморщил лоб. — «Образ белесый и мутный, человеческий, принимающий в ясный день вид выточенной из горного хрусталя линзы, искажением взгляда определяемый».
— О! — Она удивленно хмыкнула. — Не думала, что кто-то еще интересуется изысканиями прошлого. Недавнего прошлого. Или давнего. Значит, тебя прислал Сакува?
— Нет, — замотал головой Лук. — Это я из клана Сакува. А Харава просто жил в Харкисе. Он не из клана.
— Я знаю, — кивнула Хуш. — Он не из клана. Он сам Сакува. Это его имя.
— И что это значит? — хрипло произнес Лук.
— Тебя никогда не удивляло, что у каждого клана два имени? — спросила Хуш. — К примеру, клан Зрячих — и он же клан Сакува? Или клан Паркуи — и он же клан Чистых?
— Я не задумывался об этом, — признался Лук.
— Я сразу тебя узнала, — снова улыбнулась Хуш, и Лук вдруг почувствовал, что она больше не кажется ему ужасной. Ее красота никуда не делась. Ужасной была маска, которая скрывала ее красоту.
— Ты так похож на мать. На свою настоящую мать.
Она смотрела на него с грустью, с каким-то всепроникающим знанием и одновременно безжалостностью. Наверное, так смотрела бы на деревья, раздвинутые ее корнями, мать деревьев.
— Ее звали Атимен, — сказал Лук. — Атимен Харти.
— Нет, — покачала головой Хуш.
Он начинал что-то понимать, но понимание все еще было подобно клочку тумана в жаркий летний полдень.
— Тогда… — Лук почесал затылок и сказал первое, что пришло в голову: — Гензувала?
— Нет. — Она почти смеялась в голос. — Нет, парень. Ты можешь назвать сотни имен и, может быть, даже не ошибешься ни в одном имени, но не назовешь одно, подлинное.
— Какое же оно? — хрипло спросил Лук.
— Сотри морок со своих глаз, — попросила Хуш, и Лук тут же понял, как это сделать. Нет, он не стал тереть веки ладонями или представлять самого себя с зеленым взглядом, он просто моргнул, и его взгляд стал прежним. И он понял это по улыбке Хуш.
— Ее имя — Эшар, — сказала она.
— Клан Крови? — поразился Лук и тут же проговорил затверженные наизусть слова: — «Образ темно-багровый, часто черный…»
— Приятно бросать семена в разрыхленную почву, — заметила Хуш. И тут же стала жесткой и холодной. — Только все это бесполезно.
— Что всё? — не понял Лук.
— Всё, — отрезала Хуш. — Ты думаешь, что ты первый? Таких, как ты, было уже много. И всегда все это кончалось ничем. Одним и тем же. Пагубой.
— Так причина Пагубы только… — наморщил лоб Лук.
— Ты хочешь сказать — в ком-то из двенадцати? — растянула губы в холодной улыбке Хуш. — Отчасти.
— Из двенадцати? — повторил Лук и вспомнил рисунок на книге, вспомнил то, что вычерчивал Хантежиджа, и забормотал описания сиунов. Одного за другим, одного за другим…
 
— Довольно. — Она больше не улыбалась. — Тычешься, словно слепой. Завтра или послезавтра тебя убьют, и повторится то, что случалось уже много раз. Но не думай, Пагуба наступит все равно. Весь секрет в том, что, даже если случится чудо и ты ее переживешь, ты все равно рано или поздно обратишься в тлен, а двенадцать останутся. Останутся, даже если попытаются умереть. Это клетка, Кир Харти. Клетка. Вся Салпа — клетка!
— Что мне делать? — спросил Лук.
— Делай что хочешь, — развела руками Хуш.
— Что бы ты сделала на моем месте? — спросил Лук.
— Я не могу быть на твоем месте, — отрезала она. — Хотя бы потому, что огромный бык не может оказаться на месте муравья, пусть даже его ведут на бойню.
— Я разговаривал с Харавой… с Сакува, — поправился Лук. — Он не показался мне быком. Я помню свою мать. Помню как Атимен. Она тоже не была быком. Она была обычным человеком.
— Как мало тебе известно, — прошептала Хуш. — Как много тебе не будет известно никогда.
— Моя мать любила меня, — твердо сказал Лук.
— Она всех вас любила, — хмыкнула Хуш. — И рожала одного за другим, словно выводила племенного жеребца. Или ты думаешь, что в этот раз у нее все получилось наилучшим образом? Или отца она подобрала в этот раз с наибольшим тщанием? Она всегда была сумасшедшей. И до Салпы, и теперь. Поверь мне, ничто так не помогало мне в эти сотни и тысячи лет, как осознание того, что Эшар страдает вместе со мной. Да, она любила тебя, парень, но она словно воительница, которая рожает воинов, чтобы немедленно отправить их в схватку!
— Зачем? — проговорил Лук.
— Потому что тот, кто утолял жажду водой, никогда не напьется мочой, — процедила она сквозь зубы. — Да, твоя мать кое-чему научилась. Она единственная среди всех приручила своего смотрителя. Она единственная среди всех смогла сохранять молодость, не прибегая к смерти. Не к той смерти, о которой ты знаешь. К той, о которой ты, на свое счастье, не узнаешь никогда! Она единственная среди всех, которая делает все, что хочет. Но и ее желания исполняются внутри замкнутого круга. И разорвать его невозможно. Равновесие! Двенадцать — и ни толикой больше или меньше. Появился ты, крохотный довесок к одному из кругов, пылинка… И вот пока пылинка не превратилась в комок грязи, вал Пагубы прокатится по Текану и восстановит равновесие — двенадцать, что бы там твоя маменька ни изобретала.
— Так она жива? — спросил Лук.
— Живее всех прочих, — отрезала Хуш. — Что? Затосковал по мамочке? Что же она тебя не выгуливает? Не защищает от пакости?
— Она загородила меня грудью, когда меня могли убить, — повысил голос Лук. — И теперь она не оставляет меня. Вот! — Он выдернул из ворота глинку. — Это скрывает меня от ловчих Пустоты!
— Да, — помрачнела Хуш. — Я вижу, что в этот раз она сделала большую ставку, чем прежде. Но и это ничего не меняет. Я не дам тебе мудрости, Кир Харти. А за собственную старость тебе еще ой как придется побороться.
— Что это? — спросил Лук, встряхнув глинку.
— Вот что это, — ответила Хуш и рванула ворот платья. Между ее ключиц застарелым шрамом белело то же самое клеймо — выжженное изображение Храма Пустоты.
— Не понимаю, — пожал плечами Лук.
— Приходи после Пагубы, — предложила Хуш и рассмеялась. — Сделай милость, приходи после Пагубы. Тогда я, может быть, расскажу тебе еще что-нибудь. Я и так сказала тебе слишком многое.
— И все-таки. — Лук прерывисто вздохнул. — Дай хотя бы совет.
— Выживи, — прошептала она. — Выживи для того, чтобы знать. Для того, чтобы понять. Для того, чтобы разобраться со всем, что тебя мучит. Только сам. Никто, кроме тебя, только сам.
— А моя мать? Мой отец? — не понял Лук.
— Твоя мать найдет тебя в тот миг, когда ты ей понадобишься, — ответила Хуш. — А твой отец… о нем лучше говори с собственной матерью. Поспеши, парень. Уже рассвет. Сейчас придет один из тех, кто хочет убить тебя.