Осколки прошлого (СИ)

Она прошлась по комнате, виляя бедрами, чем только сильнее раззадоривала друга, который и так неспокойно вел себя в штанах.
— Вопрос, насколько ты можешь взять отпуск? — ее розовый язычок, облизал поочередно верхнюю и нижнюю губы, а рука так невзначай прошлась по телу, касаясь тех участков кожи, от прикосновения к которым я терял голову.
Тут, конечно, не сдержался бы и самый стойкий солдат, а мне и сдерживаться было ни к чему.
— Артем, Артем, ну не надо, — выставила руки вперед Вита, — ну в самом деле, а как же дедушка?
Но меня было уже не остановить. Утренний «стояк» — вещь опасная.
— Ну уж нет, дорогая, — прошептал ей в шею, от чего тут же по ее коже побежали мурашки.
Я поднял ее за попу и подсадил на подоконник, а сам задрал этот кусок ткани, который прятал от меня те самые маленькие бусинки в окружении шоколадных ореолов. Я нагнул голову и втянул в себя ее сосок. Вита выгнулась, и ее руки тут же оказались у меня на затылке, прижимая еще ближе, еще теснее к себе.
Я оторвался от ее груди и посмотрел ей в глаза. В них уже во всю плескалось желание.
— Ну, что стоим, кого ждем? — она просунула руку между нами и ухватилась за мой член.
— Если ты не прекратишь, то можешь потом не жаловаться на то, что я с тобой сейчас сделаю.
Вита, недолго думая, засунула руку в мои штаны. Вот оно, то дикое чувство, которое она во мне вызывает, стоит ей лишь прикоснуться ко мне.
Я зарычал.
— Сама напросилась, — я прикусил мочку ее уха, в то же время стягивая с ее ног эти чертовы штаны.
«Зачем она их надевает? Можно же просто быть в халатике».
Воображение тут же рисует картину, как моя Вита стоит возле окна и смотрит на столицу, что простирается в низу, а из-под полы выглядывают ее маленькие округлые ягодицы подтянутой попки.
Я вошел в нее сразу, девушка вскрикнула, но я уже знал, это от того, что ее почти накрыло, потому что она уже вся была мокрая и такая раскрытая… Вся для меня и вся моя.
Темп задавала она. Извиваясь и насаживаясь на член все яростнее и быстрее, достигла оргазма чуть раньше меня.
— Ты моя дикая кошка, — целуя в шею, говорю ей. — Поэтому только песок и пальмы. Хочу посмотреть, как ты будешь бегать в купальнике по пляжу, изображая дикую рысь.
Ее тело еще раз сотряслось от волны экстаза, и она расслабленно откинулась на холодное стекло.
— А ты будешь вести охоту на столь редкое животное со стволом наперевес, — ухмыльнулась она. — Хотела бы я посмотреть на эту картину.
— Ну, так это не проблема, — ответил я, помогая девушке слезть с подоконника. — Ты выбрала место?
— Нет, пока нет.
Она натянула майку пониже, и все стало как несколько минут назад в моем воображении, только вместо халата — майка. Округлые половинки подтянутой попки выглядывали из-под майки, соблазнительно зазывая ритмичными покачиваниями.
— Я сейчас вернусь, — сказала Вита, удаляясь за дверь.
Я еще некоторое время стоял и смотрел ей вслед. Как так получилось, что эта девушка заняла все мое пространство так скоро? Ведь четыре года холостяцкой жизни искоренили все чувства во мне к женскому полу. Я после Виолетты вообще баб воспринимал только лишь как «дырки», с которыми сделал перепихон, ублажил свой член — и все.
А Вита… Вита — радость, которая сейчас меня переполняет лишь только от того, что я нахожусь с ней рядом. У меня внутри даже не осталось места для горя по матери. Хоть мы с ней и не были сильно близки, но я к ней всегда относился с уважением и даже с любовью. Конечно, она меня иногда подбешивала, пытаясь навязать свои взгляды на жизнь, да и на все в целом. Мать была любительницей поковыряться там, где ее совсем не просили, но все же она — мой родной и близкий человек, а я даже не испытываю чувства утраты. Я каждый раз, понимая это, виню себя за такую бессердечность, но не могу с собой ничего поделать. Моя душа поет, когда вижу Виту, и все горести уходят на задний план. Неужели такое бывает?
— Если мы сейчас не выедем из дома, твой дедушка не простит нам этого, — вырвал меня из раздумий голос любимой девушки. — Ты почему не пьешь чай? — тут же нахмурила она бровки. — Садись, а то потом придется тратить время еще на то, чтобы где-то перекусывать по дороге.
 
Вита уже сменила наряд, и теперь ее длинные стройные ноги обтягивали синие джинсы, а белый свитер укрывал от меня ее гибкое тело. Волосы она заплела в косу и перекинула через плечо.
— Ради тебя съем все, — ухмыльнулся я и сел за стол.
* * *
В больницу мы попали к обеду. И Вита как в воду глядела, дед ждал нас уже весь собранный и чуть ли не у входа.
— Ох, ребятушки, — затараторил он, — думал, не дождусь вас, — взял сумку и уже направился к выходу.
— Василий Семенович! — разнесся громким эхо по коридору голос врача.
Старик замер, но потом, заулыбавшись, развернулся к тому лицом.
— Ну что же вы так быстро уходите, а выписка? — он нас нагнал у выхода. — Вы, — обратился врач ко мне, — я так понимаю, любимый внук Василия Степановича, — в его словах хоть и проскальзывали нотки юмора, но вот взгляд говорил совсем о другом, — можно с вами переговорить?
— Опять ты начинаешь, Павел Вячеславович? — занервничал дед. — Что я тебе говорил, ничего страшного у меня нет, — он наступал на врача, а тот непоколебимым айсбергом стоял на месте и серьезно смотрел на меня. — Обещал же тебе, что буду беречь себя.
Я, видя всю эту ситуацию, решил, что если это не прекратить, то еще не скоро мы отчалим домой.
— Вита, — обратился я к девушке, — вот ключи, вы спускайтесь, а я вас сейчас догоню.
— Внук, — обратился ко мне дед голосом, непривычно для меня холодным, — ты что, против деда идешь?
Мои брови взметнулись вверх, вот это он заговорил. Мне не дала ответить Вита.
— Ну что, Василий Степанович, пойдемте, сейчас Артем нас догонит, — и уже на ухо ему шепнула, но я услышал: — Надо же все-таки и врача отблагодарить.
Лицо деда тут же просияло.
«Как ребенок, ей-Богу», — вздохнул про себя.
— Пройдемте в кабинет, — позвал Павел Вячеславович меня за собой. — Ваш дедушка очень эксцентричная личность.
— Не могу не согласиться, — ответил я.
Зайдя в кабинет, я понял, что это не просто рядовой врач, а заместитель главного.
— У меня не очень приятная новость для вас, — не стал он ходить вокруг да около. — Мы обнаружили у Василия Степановича затемнение легких.
Я смотрел на него непонимающим взглядом, он это скорее всего заметил, потому что пустился в объяснения:
— Ну, как вам сказать, тут несколько вариантов: либо это туберкулез — мы конечно же все анализы уже взяли, — либо это опухоль, но мы не можем прийти к однозначному решению. Может, вы нам подскажете, вам дедушка жаловался на что-то?
Я смотрел на него в каком-то замедленном режиме. Какая опухоль, нахер, какой туберкулез?
— Только на сердце. После похорон, когда все закончилось, ему стало плохо, — начал я несвязный рассказ.
— Какого хоронили? — встрял врач.
— Мать, — коротко ответил я.
— О, прошу, примите мои соболезнования, — тут же исправился врач. — Просто тогда это проясняет немного картину, — он ненадолго задумался, постукивая кончиком ручки по оправе очков. — Получается, что затемнение вызвано перенесенным стрессом, потому что ваша мать — это, соответственно, его дочь.
Он говорил это настолько будничным тоном, что меня передернуло. Как же так можно, ведь умер для нас близкий человек, и его никогда больше не вернешь, а он тут так просто сидит и рассуждает. Врач, взглянув на меня, продолжил:
— Вы меня извините, но для нас человек, который жив, более важная фигура, нежели тот, кто уже мертв.
 
В этот момент мне захотелось съездить ему по морде, я сцепил руки.
— Я вам хочу дать рекомендации. Свозите Василия Степановича на море, — он пробежался по мне взглядом и заострил его на часах, которые стоили недешево, и на пальто, которое я сегодня надел, потому что на улице было прохладно. Оно, к слову, тоже от именитого дизайнера. — Позволить вы себе это, как я вижу, можете, — он взял листок бумаги. — Вот на Кипре есть замечательный санаторий, туда бы вашего дедушку и свозить, а мы дождемся пока здесь результатов анализов, которые придут только через месяц, — он протянул мне листок с названием санатория. — Просто бывает так, что, погревшись в песочке, подышав соленым воздухом и, соответственно, походив на дополнительные процедуры, люди идут на поправку, — он глянул на часы и поднялся из-за стола. — Вот, возьмите выписку. Не смею вас больше задерживать, — врач указал на выход, пропуская меня вперед.