Лишь разумные свободны. Компиляция (СИ)
Смягчает Николай Евгеньевич, — подумал Фил. Неосторожность? Ну-ну. А о мотивах Кронин хоть словом обмолвился? И о том, что у каждого из них было алиби?
— Честно говоря, — продолжал Гущин, — я не очень понимаю… Точнее, не понимаю совсем… Как можно, думая о чем бы то ни было… Чисто вербальным образом… Заставить живую ткань практически мгновенно постареть на десятки лет. Мистика. Если бы мне все это не Николай Евгеньевич рассказал, я бы послал этого человека подальше.
— А вы и послали, — заметил Кронин.
— Ну да… Потом, однако, решил дослушать. И если я правильно все понял…
Гущин встал и принялся ходить по комнате из угла в угол, уверенно огибая стол и стулья, попадавшиеся ему на пути.
— Если я правильно понял, — говорил он, — то вам удалось овладеть такими видами энергии, о существовании которых никто до сих пор даже не подозревал. Нематериальная энергия — это звучит, как нонсенс!
— А духовная? — подал голос Кронин.
— Духовная тоже. Извините, я материалист. Энергия переходит из одного состояния в другое, сохраняя при этом величину, если речь идет об изолированной системе. Вы утверждаете, что кинетическая энергия движения может перейти в духовную энергию мысли или вообще в нематериальную форму? То есть, исчезает? Какое же это сохранение? И где вы наблюдали такой процесс? Бедный Ломоносов с его «отсюда убавится, сюда прибавится…»! Медитация, йога, вербальные воздействия — сиречь молитвы! Нематериальные энергии! — Гущин говорил будто сам с собой. — Вы хотите сказать, что монахи, йоги, буддисты все это умеют делать, просто объяснения у них нелепые, в отличие от ваших?
— Нет, — сказал Кронин. — Ни черта они не умеют.
— Давайте начистоту, Николай Евгеньевич. Вы меня разочаровали. Вы все. Вы ушли от проблемы.
— Вы хотели от нас конкретных методов борьбы с международным терроризмом — так, во всяком случае, это было сформулировано, — сухо сказал Кронин.
— И где эти методы? Вы стали решать более общую задачу, ваше право. Решая ее, вышли на эзотерику — замечательно. И как, объясните мне, ваше материально-нематериальное мироздание поможет справиться с боевиками «Аль-Каиды» [2]?
Кронин продолжал думать о своем, он даже не пытался делать вид, что слушает собеседника — сосредоточился на какой-то мысли, смотрел на картину, висевшую на противоположной стене и изображавшую космонавта, рисующего невидимые узоры на пыльной поверхности далекой планеты. Фил понял, что нужно вмешаться, и бросился в бой, благо считал, что и ему есть что сказать.
— Вадим Борисович, — начал он, — вы действительно считаете, что наша работа к борьбе с терроризмом не имеет никакого отношения?
— Дорогой Филипп Викторович, — Гущин повернулся к Филу, — не делайте и вы из меня дурака, прошу вас. Разумеется, если бы удалось использовать эти ваши несуществующие нематериальные измерения, то проблема была бы решена. Но ведь этого нет и, похоже, не будет! — Гущин прервал себя на полуслове и спросил нейтральным голосом, будто не он только что жарко доказывал никчемность всего, что делали последние месяцы Кронин и его злосчастная группа. — А чаю я могу выпить, Николай Евгеньевич? В горле пересохло, извините…
— Можно и не чаю, — предложил Кронин. — Филипп Викторович, поищите в левом кухонном шкафчике, там должна быть бутылка коньяка.
— Нет, — покачал головой Гущин и сделал Филу знак, чтобы тот не суетился. — Чаю — да, а крепче ничего не хочу. Я сам, если позволите. Я знаю, где у вас что лежит.
Он вышел на кухню и загремел посудой настолько демонстративно, что Филу стало ясно: Гущин намеренно оставил их одних, чтобы они договорились между собой о дальнейшей линии разговора.
— Не сердитесь, — сказал Кронин. — Я вынужден был сказать ему о нашей работе.
— Почему? — вырвалось у Фила. — Мы же договаривались не посвящать…
— Зря, — отрезал Николай Евгеньевич. — Вадим Борисович был в курсе с самого начала. Вы что, так и не догадались? Думаете, наш куратор действительно в Российской Академии работает? Нет там такого отдела, я справлялся.
— А где же… — ошеломленно сказал Фил и осекся, ему показалось, что Гущин стоит у кухонной двери, прислушиваясь к разговору.
— Не знаю, — мрачно сказал Кронин. — Может, в военном ведомстве. Может, в разведке или в этой… как ее… службе безопасности. Не спрашивал и не собираюсь. Все равно соврет.
— Документ у него…
— Господи, — пожал плечами Кронин, — документ… Проблема?
— Вот как… — пробормотал Фил.
— Не сердитесь на меня, — повторил Кронин, но Фил и не думал сердиться, он был растерян и не знал, что сказать. — Мы по крайней мере знаем теперь, что к нам относятся так, будто мы на полпути свернули на ложную дорогу религиозного мистицизма. Формулировка полного закона сохранения — как некая мантра, которую мы придумали, чтобы вводить себя в состояние, медитации. Всего лишь…
Кронин замолчал, закрыл глаза, сжал губы, лицо его побелело.
— Что с вами? — забеспокоился Фил. — Николай Евгеньевич, дать вам таблетку? Прихватило ногу, да?
— Сейчас, — сквозь зубы пробормотал Кронин. — Я сам… Я всегда должен сам… Вы понимаете или нет? Сам… Сам…
Он повторял это «сам», и слово почему-то наполнялось для Фила новым содержанием. Кронин, похоже, имел в виду не только — и даже, возможно, не столько — то, что он сам должен вывести себя из приступа боли. Он говорил о какой-то своей личной ответственности, личном долге… Перед кем? Перед Гущиным, которому он открыл все, что они договорились скрывать?
— Николай Евгеньевич, — сказал Фил, — это вы просили Вадима Борисовича после того, как Лиза… Ну, чтобы он помог мне?
— Что? — спросил Кронин. — А, вы об этом… Я. Да…
Лицо его покраснело от прилива крови. Николай Евгеньевич глубоко вздохнул, удобнее устроился на диване и сказал:
— Филипп Викторович… Я хотел сказать… Только вам, Гущин не знает… Я просил, чтобы вы пришли…
— Вы сказали, что ночью выходили в мир.
— Да. Потом… Когда он уйдет, я расскажу.
Дверь кухни распахнулась, и Гущин вошел с подносом, на котором стояли три чашки, сахарница, блюдце с ломтиками лимона и большая глубокая тарелка, куда Вадим Борисович вывалил, похоже, все печенье, найденное в кухонном шкафчике.
— Извините, — сказал Гущин, улыбаясь. — У вас нет специальных вазочек, Николай Евгеньевич?
— Есть, — буркнул Кронин. — Просто вы не там искали.
Гущин поставил поднос на стол.
— Да? — сказал он. — Скажите где — я найду.
— Филипп Викторович, — сказал Николай Евгеньевич, — принесите, пожалуйста, вазочки для печенья, вы знаете…
Он хотел поговорить с Гущиным наедине? Ну и ладно. Фил вышел в кухню, прикрыл за собой дверь и направился к тяжелому столу, похожему больше на письменный, с двумя тумбами, где, если не присматриваться, не было ни одного ящика, а на самом деле целых четыре скрывались за панелью, отделанной под старину. Фил распахнул дверцу, выдвинул верхний ящик, достал стоявшие справа горкой хрустальные блюдца и собрался закрыть шкаф, но что-то привлекло его внимание, и он застыл в неудобной позе. Что? Показалось или действительно… Все было как всегда, да и что могло быть интересного в вилках, ложках, тарелках и…
Справа в открытой коробке лежали серебряные ножи — старинные, дорогие, Николай Евгеньевич сказал как-то, что кухонная утварь была приданым Клары, а ей досталась от бабушки, любившей пользоваться столовым серебром даже в обыденной жизни. Клара, похоже, эти вилки не подавала на стол никогда, а Николай Евгеньевич подавно.
Ножи были старыми, темными, покрытыми патиной, — все, кроме одного, блестевшего так, будто он только что был изготовлен на фабрике столового серебра. Странно — почему Николаю Евгеньевичу пришло в голову почистить один-единственный нож?
Фил взял нож в руки и поднес к глазам. «Глупости, — подумал он. — Никто и не думал чистить, вот выбита проба, ни малейших следов того, что нож терли порошком или чем-то другим. Просто это новый нож, похожий на остальные, как две капли воды».