Никогда_не... (СИ)

— Ну, да… — как-то неуверенно соглашается Эмелька.
— А еще я думаю, что Кристина очень даже смелая. Прийти на выпускной в костюме, под мальчика… Это надо крепкие нервы иметь, я бы даже сказала, железные. И внимание к себе привлекла, не спорю. Хочешь тоже всем запомниться? Выбирай такой же костюм, как у Крис. Вот прямо сейчас можешь сказать матери, что нашла себе платье. Только у неё тут же инфаркт случится, предупреждаю.
Живо представив это, мы с Эмелькой прыскаем и смеёмся в два голоса, Наташка снова недовольно фырчит на нас. Эмель, чтобы спрятаться, падет мне на плечо, и мы продолжаем хохотать — и тут я ловлю на себе взгляд Кристины. Испуганный, затравленный, в котором тут же начинает прорезаться злость, а потом… презрение? Она смотрит прямо на нас, и ее детское лицо постепенно превращается в скорбную маску — уголки губ ползут вниз, лоб пересекают морщины. Снова съёжившись и став колючей, как только от неё отвели камеру, она резко горбится, сжимается, уходя со своим аттестатом и грамотой в тень, будто ее удали или бросили посреди класса жеваной бумажкой.
С чего бы это, не пойму я. Она что, подумала, что мы над ней смеёмся? О господи… С трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза, не встать и не крикнуть ей вслед какую-то обидную вещь, чтобы теперь точно было за что дуться.
Терпеть не могу таких слишком ранимых и колючих. Чаще всего за их несчастным образом скрывается дичайших размеров эгоизм и такая уязвлённая, раздутая до нельзя самооценка, что как ни старайся — все рано заденешь. Хоть следи за словами, хоть ни следи.
Хотя, опять же — обиженный да захочет быть обиженным. Мне нет дела до проблем этой девочки, возможно, мы с ней никогда больше не пересечемся. Она вряд ли может быть связана с единственной историей, которая интересует меня в этом ребяческом коллективе — кому принадлежат голоса, которые я услышала в курилке. И если по поводу Виолы у меня ещё есть сомнения, то насчёт Крис, кажется, все ясно. Не думаю, что такой задерганный неврастеничный ёжик сможет держать на крючке кого-либо и умело им манипулировать. Ей бы самой с собой, по-хорошему, разобраться.
Тем временем церемония награждения медалистов подходит к концу. Перед выдачей аттестатов остальным, обычным ученикам, выступает ещё несколько важных гостей.
Сначала — глава родительского комитета, та самая Галя, подходившая к нам и сетовавшая на то, что она своё уже отжила. Сейчас таким же унылым голосом и с тем же неподражаемым оптимизмом она заводит монолог о важности выбора и жизненного пути, а ещё о том, что учителей надо помнить, а родителей — почитать. Очередная банальщина, жутко утомительная, бьющая мне по нервам.
От скуки давлю зевок и делаю ещё один глоток из спасительного стаканчика. Смотрю на смарт-циферблат у себя на руке — вот уже почти четыре часа, как я лечу тоску душевную коньяком, и то, что до сих пор сильно не опьянела, можно объяснить только тем, что пью я медленно, по ходу успевая трезветь. Если только Галя в ближайшее время не вздумает затянуть речь на полчаса. Потому что тогда я уничтожу весь свой стратегический запас за одно только время ее выступления.
— Сейчас она закончит — и твоя очередь! — читая мои мысли и противодействуя преступным намерениям, громко шепчет Наташка. — Давай, Полик, будь молодцом. Скажи так, чтобы они тебя запомнили. Не каждый день их люди такого уровня приезжают выпускников поздравлять!
Закрывая лицо рукой, понимаю, что напоминать Наташке о том, что я вовсе не приезжала никого поздравлять, и вообще нахожусь тут против воли, смысла нет. Главное — просто хранить спокойствие, после чего произнести пару дежурных фраз — и дело будет сделано. Долг исполнен, каторга прекращена.
— Нас кстати, еще и на торжество пригласили, после вручения. Все из-за тебя! Всех высоких гостей на банкет приглашают! Так что пойдёшь с нами, там и места для нас приготовили, а? — Наташка игриво толкает меня в плечо. — Выпьем, погуляем, на молодёжь полюбуемся. Пофоткаемся для стенда, да? Тебе ж не жалко? А нам это вот какую пользу принесёт! Ну что, Полинчик, давай? Не подведи нас! — добавляет она, в то время как несчастная Галя, закончив свою несчастную речь, спускается со сцены и идёт по проходу к своему месту во втором ряду.
 
Глава родительского комитета школы — и то во втором ряду. А мы с Наташкой и Эмель — на первом, ещё и по самому центру. Рядом только родичи директрисы и депутаты. Все самые важные люди города, среди которых и я, как почётный гость, как… пропускной билет.
От осознания этого, а ещё от перспективы попасть на банкет, на который я не хочу идти — но хотела ли я сидеть здесь, среди этих надутых дундуков, ещё и произносить какие-то речи со сцены, — мне становится душно, и внутри начинает закипать злость. Я понимаю, что попалась на тонкий-тонкий крючок, который проглотила незаметно для себя, под милые дружеские разговоры, и теперь меня тащит рука умелого рыбака, а я могу лишь трепыхаться. Все равно — я на крючке, ведь от меня слишком много зависит и мне же несложно.
Может и несложно. За исключением одного очень важного момента — я не хочу этого делать. Вот только понимаю, что меня совсем не слышат, и на желания мои, по сути, плевать. Ну почему бы нет, Полина? Тебе ничего не стоит, а для нас это важно. Какая старая как мир манипуляция. И я на неё повелась, совершенно расслабившись.
Может быть, я слишком тихо говорю? Ничего, могу сказать громче. Так, чтобы все поняли и узнали, что я на самом деле обо думаю.
В этот самый момент, под утихающие аплодисменты, которыми долго и немного нудно провожают главу родительского комитета, снова звучит голос Риммы Альбертовны, который мне, как всегда, очень приятно слышать. Все детские обиды и желание добиться справедливости вспыхивают с новой силой. Вот только тогда я была школьницей, никем и ничем, существом, чей голос можно было заткнуть и унять липовыми обещаниями. Сейчас же, если снова захочется это сделать, придётся дорого заплатить — ценой праздника и своими нервами.
— А сейчас, друзья, специальный гость нашего мероприятия, человек, прославивший наш город на европейском, — завуч снова выделяет этого слово, — уровне! Вот какие кадры куёт наша школа, вот каких высот добиваются наши ученики, благодаря труду, который вкладывают в них наши педагоги. Встречайте — известный фотограф, фотохудожник, фотокорреспондент, призёр международных премий, — читает с бумажки она, успев собрать на меня в гугле небольшое досье, — Полина Александровна Марченко! Ваши аплодисменты, друзья!
Сделав глубокий вдох, по-прежнему держа в руках стаканчик с коктейлем, игнорируя сияющий счастьем взгляд Наташки — на неё я сейчас слишком зла, — и подбадривающий взгляд Эмель, — вот на неё как раз наоборот, не хочу срываться — поднимаюсь с места и иду на сцену.
Памятные деревянные ступеньки, выводящие сбоку на помост — когда-то я взбегала по ним, вручая цветы шефам и старшеклассникам, потом — сама принимая награды за участие в школьных конкурсах и постановках, и в конце — так же, как сегодняшние выпускницы — шла на сцену, чтобы блеснуть напоследок, чтобы все на меня смотрели. Сейчас ступеньки кажутся какими-то слишком узкими, невысокими, по коричневой краске, покрывающей их, пошли трещины, и поскрипывают они точно так же, как и восемнадцать лет назад. Удивительно, что когда-то это поскрипывание вызывало волнение, сердце трепыхалось и замирало, каждый шаг вёл в удивительный мир — на сцену. А сейчас мне, если не все равно, то просто немного досадно. И еще — тесно и душно, как будто я слишком долго находилась в закрытом помещении, где воздух застоялся, время остановилось и все вокруг застыло, словно муха в янтаре.
 
Выхожу на сцену и окидываю взглядом шеренгу выпускниц в ярких платьях — сейчас они совсем рядом. Некоторые заинтересованно смотрят на меня, некоторые расправляют складки на юбках, некоторые пытаются спасти поплывший макияж.
Подхожу к микрофону, медленно, продолжая рассматривать старшеклассниц, выделяя для себя, как и прежде, Виолу. Ей, вообще, кажется, чихать на все хотелось — сидит себе, улыбается, правда, немного в себя, странной улыбкой Мона Лизы. Поправляет ленту и корону, прикасаясь к ней руками, и все время странно ее ощупывает, будто не верит в происходящее.