Никогда_не... (СИ)
А потом я случайно узнала, что никаких таких курсов и в помине не было, и что другим она так же обещала курсы математиков и курсы подготовки спортсменов. Заявившись к ней в кабинет с трясущимися от злости руками, я с порога обвинила ее в «брехне и подставах», и натолкнулась только на недоуменный ироничный взгляд и слова о том, что на самом деле она меня хотела подхлестнуть, потому что девочка я талантливая, но ленивая. Ещё и невоспитанная, как оказывается.
Вот тогда-то я и психанула, обругав ее матерными словами так, что на совете школы в первый раз встал вопрос о моем исключении. Только вмешательство Тамары Гордеевны, взявшей меня на поруки, спасло тогда ситуацию. Она, как могла, убежала учителей в том, что возраст сейчас непростой, а дома у меня черте что творится, то мать с отцом не разговаривают, то вопрос проживания никак не решат — с кем меня оставить. Не надо травмировать девочку, сказал тогда Наташкина мать, сломаете ей судьбу, потом в церкви не отмолитесь.
Этот странный аргумент, помнится, подействовал тогда на педсовет. А ещё, наверное, то, что Тамара Гордеевна была замужем за дядь Борей, сыном бывшего парторга, который ещё с десяток лет после развала коммунизма занимал в городе козырную позицию, и в случае чего могла пожаловаться тестю. Поэтому в первый раз меня так и не исключили.
Не знаю, помнит ли о том случае Римма Альбертовна, но я точно не склонна забывать такие вот подлянки.
— Ты же на церемонию вручения аттестатов останешься, обязательно-обязательно, все, никаких отказов не принимаю! — активно тараторит она в ответ на мою попытку вставить хоть слово. — Каждый успешный человек должен помнить, кто стоит у него за спиной, и нести этот свет, это знание молодому поколению, которому может послужить достойнейшим примером!
О, вот и он, чудный патетический слог школьных училок. Интересно, дома, в свободной атмосфере, она так же разговаривает со своими детьми? «В то время как каждодневными успехами вы обязаны сытному завтраку в виде овсянки с фруктами, который я самозабвенно готовила вам каждое утро, став взрослыми, дети, вы не должны забывать свою миссию, и нести эти знания в массы, просвещая молодое поколение, подавая ему достойный пример!»
Живо представив подобные проповеди, я начинаю давиться смехом, Римма же Альбертовна истолковывает все по-своему:
— Вот-вот, прекрасно! Я рада, что это вызывает такой позитивный отклик, такую радость — ведь отдать долг родной школе, первому дому, покинув который, ученик отправляется навстречу взрослой жизни — это святая обязанность каждого человека!
— Отдать долг кому? Не помню, чтобы я вам что-то задолжала, Римма Альбертовна, — уточняю я, и тут же чувствую, как рука Наташки больно сжимает мою ладонь. Ах да, конечно, в этой школе учатся ее девочки и я не должна ее позорить. Но давняя «любовь» к завучу превышает все доводы здравого смысла.
— Ах, Полина-Полина, узнаю характер! — притворно смеётся Рима Альбертовна, снова всплескивая в ладоши. — Настоящий боец! Никогда не боялась сказать правду! Поэтому и добилась успеха на международном… — она важно воздевает палец — уровне! Вот этим и поделишься с нашими выпускниками. Скажешь им напутственную речь!
— Че-го-о? — против воли я чувствую, как кровь приливает к щекам, а пальцы, сжимающие Наташкину ладонь, впиваются в ее кожу ногтями, так, что подруга тихонечко взвизгивает и выдергивает руку.
— Пять минут, не больше, дорогая! Пять минут! Мы сделаем тебе честь, специально выделим время на церемонии! И ты сделай нам честь! Помни о священном долге! Тамара Гордеевна… Борис Олегович… Мое почтение, — юрко поворачиваясь на каблуках, Римма Альбертовна обращается к чете Никишиных. — Ваши девочки — украшение нашего ученического коллектива! Всегда приятно учить детей, чей прадед строил эту школу и выделял средства на ее развитие. Не посрамить честь — это главная задача, высокая цель, которая стоит перед вашими внучками. Я об этом напоминаю им денно и нощно! Вот только Златочке стоит чуть умерить норов, очень конфликтная девочка, очень. Что сказал бы ваш отец, Борис Олегович, один из почетных граждан города, который всегда ратовал за образование и дисциплину! За дисциплину и образование, Златочка!
Бросаю беглый взгляд на Злату и вижу, как по ее лицу проходит гримаса отвращения — что ж, прекрасно ее понимаю. Борис же Олегович, скромно потупив глаза перед Риммой Альбертовной, обещает вразумить внучку.
— Все-все, мои дорогие! Хорошего вам вечера в семейном кругу, я побегу к нашим выпускникам. Какие бы ни были важные гости у нас сегодня, все же, главные звёзды — это наши дети! Пусть у зрелости есть опыт и имя, но юность наступает ей на пятки, обещая догнать и обойти! И все, что ей нужно — это доброе напутственное слово! Мы надеемся на тебя, Полиночка! И помни — пять минут. Не больше! Не злоупотребляй нашим радушием!
— Вот же сучка! — выпаливаю я ей вслед и слышу сдавленный смех Наташкиных девчонок и сочувствующий вздох Тамары Гордеевы. — Не злоупотребляй ее радушием! Как будто я просила кого-то предоставлять мне это хреново слово! Фу, блин, бесячая баба! Время идёт, а люди не меняются. Некоторые только хуже становятся! — выдыхаю я, чувствуя, что меня снова трясёт от злости, как и в школьные годы. — Наташ! Я не буду выступать, пусть она подавится эти своим священным долгом!
— Правильно, Полина! Все правильно, я считаю, нечего ей тут своим положением на нас давить! — по свойски называя меня полным именем, видимо, найдя во мне сестру по борьбе, вмешивается в разговор Злата, на что Борис Олегович, нервно морщась, прерывает ее:
— Златка, помолчи! Язык как помело, до добра не доведёт!
— Поли-ин… — слышу я заискивающий Наташкин голос. — Ну ради меня…
— Да ну нахрен! — кажется, все выпитое во мне резко забурлило от наглости противной завучки и я совершенно забываю и о присутствии детей, и Наташкиных родителей.
— Ради де-евочек… — использует запрещённый приём Наташка, и я понимаю, что не смогу противостоять. — Вон у Златки, ты посмотри, проблемы. Хочешь, чтобы они усугубились из-за твоего отказа?
— Не надо меня так выгораживать, Полина! Мама! Не дави своим положением и властью в семье! — кричит возмущённая Злата, а я чувствую, как вся злость куда-то испаряется.
Пусть Наташка говорит, что у меня нет детей и мне не понять материнские чувства, но глядя на Злату я вижу в ней себя, только ещё ребёнка, очень неравнодушного и проблемного. И если моя речь сможет ей хоть чем-нибудь помочь — да черт с ними, с принципами. Толкну я речь, с меня не убудет. Ещё и съязвлю слегка, но так завуалировано, что никто этого не заметит.
А мне будет легче.
— Ладно, ладно, все, — утихомириваю я Никишиных, которые начинают все разом галдеть, перебивая друг друга и обсуждая свежее происшествие, как и то, как следует выйти из этой ситуации. — Скажу я эту долбанную речь! Только потом пеняйте на себя, — как же без угроз, но понятное дело, несерьёзных. — Злата, мне на самом деле несложно. Говорить буду правду, так что считай, что мы с тобой ни под кого не прогибаемся. Надеюсь, мне не придётся ждать вручения аттестатов ещё несколько часов? — спрашиваю я, помня о том, что у меня с собой в рюкзаке ещё полфляжки коньяка, и если ждать придётся долго, то скоро я начну пить его чистоганом.
— Нет, нет! Через полчаса все в актовый зал идём! — видя мое согласие, активно включается Наташка, не скрывая радости. — Это все очень быстро будет, Поль! В самом деле, очень быстро! Давайте уже идти в зал, занимать места! У нас с тобой и Эмелькой, кстати, в первом ряду — вот, значит, за все хорошее выделили…
— Как в первом ряду? — внезапно всё понимая, переспрашиваю я. — Это за какие же такие заслуги, Наташ? Это за речь, наверное? Ты что же, знала обо всем? Знала и ничего мне не сказала?
— Ну ма-ама!! — возмущённым хором тянут девчонки, в то время как Тамара Гордеевна пытается успокоить внучек.
— Только о местах знала, вот клянусь, только о местах! А что в этом такого? Что такого я спрашиваю? Что позорного посидеть в первом ряду? И вам, между прочим, в пятом ряду аж шесть мест выбила! — обращается Наташка к семейству. — А до восьмого ряда, это между прочим, самый лучший сектор! Все платья хорошо будет видно! Поняли меня, девки? А ну цыц, молчать мне тут! На мать они кричать будут! Устроили бунт на корабле! Вот дядька ваш придёт — я ему на вас нажалуюсь, раз дед не может приструнить! Ясно вам? А ну тихо!