Никогда_не... (СИ)

Но впереди ждёт что-то другое — моя привычная квартира, в которой я буду жить с Артуром, когда он поправится. А значит, это будет что-то новое. Совсем другая история.
Оборачиваясь вокруг, чтобы запомнить место, из которого я так хотела и не могла уехать, встречаюсь взглядами с некоторыми из зевак или соучастников происшедшего — и не чувствую абсолютно ничего.
Не пройдёт и часа, как я переверну страницу жизни в этом городе. Мы с Артуром перевернём.
А они останутся здесь, в атмосфере показного радушия и пресловутой широты души, с любовью к священным традициям, нетерпимостью и порядками, за попытку нарушения которых каждого ждёт коллективный приговор.
Во взглядах некоторых наблюдающих я вижу жалость, но больше — насмешку и презрение. Понимаю, что в потрепанной и грязной больничной одежде, со съехавшей повязкой на голове, сквозь которую проглядывает кривая стрижка и вчерашние кровоподтеки, с перебинтованными и обожжеными руками, еще и синяком в пол-лица, который за сутки расползся вовсю ширь, я выгляжу как живое доказательство того, что случается с людьми, если они идут против местной общины. Но мне все равно. Я, наконец, уезжаю отсюда. А они — остаются здесь, с самими собой, и дальше противясь всему чужому, непривычному, пришлому. А, значит, жизнь здесь снова законсервируется, пока не начнёт бродить и напряжение не рванет сама по себе, уже без нашего с Артуром участия.
Жаль только друзей… Эмелька, тонкий Сережка, Денис-Дэн, тоже чумазый и как будто закопченный, лицо которого я вижу первым, едва меня выводят к стоящим бок-о-бок машинам скорой — одной, поменьше, у которой суетится, подписывая какие-то бумаги, Борис Олегович, и побольше, с уже включённой сигналкой и открытыми дверями.
— Дэн! — пытаюсь позвать его сквозь шум, гам звук голосов и работающей сирены. — Дэн, пока!
Он вряд ли слышит меня сейчас, как и я его, но в ответ что-то говорит и говорит, и по губам я читаю только одну короткую фразу: «Ни-сы!». И не могу удержаться от смеха — вернее, пытаюсь сдержать болезненные спазмы, которые вызывает смех — ох, это еще хуже чем вчера… Но тут же беру себя в руки и улыбаюсь в ответ, согласно кивая.
Конечно, ни-сы. А что нам еще остается?
За Дэновым плечом, подпрыгивая, машет рукой Эмелька. Кажется, она кричит: «Мы приедем! Мы обязательно приедем в гости, теть Поль! И в больницу проведать придём! Выздоравливайте! Выздоравливайте оба быстрее!» — и я понимаю, что вот он, тот выход, который поможет нам не потерять связь. Пусть почаще приезжают к нам. В том, что по доброй воле мне или Артуру захочется наведаться в этот город, я сильно сомневаюсь.
Мы подходим вплотную к машинам и я начинаю волноваться и вертеть головой, пытаясь определить — а где, собственно, Артур и разместят ли нас вместе? Не разделят ли нас сейчас по разным скорым, и его на спецтранспорте отправят в областной ожоговый центр, а меня на скорой попроще — в ту самую больницу, из которой я сбежала, может быть, даже в то самое отделение. Нет, это было бы слишком жестокой насмешкой, которую я вряд ли смогу вынести адекватно.
Но не проходит и секунды, как я вижу, что волноваться нечего — мои немногословные санитары-помощники спускают маленькую подвесную решетку, заменяющую лестницу, и я с удивлением понимаю, что мне не придётся даже прилагать усилия, чтобы вскарабкаться внутрь. Достаточно сделать пару шагов вверх — и меня ловит под локти еще одна ассистентка, одетая в такой же форменный комбинезон, только в отличие от докторов из городской скорой, он не синий, а оранжевый, с яркими светоотражающими вставками.
Я не успеваю удивиться ни их современной экипировке, ни простору внутри машины, ни тому, что, оказывается, ехать мы будем в мини-реанимационной палате на колёсах — здесь есть и капельницы, и электрокардиограф, и даже дефибриллятор. Да, мне становится спокойнее от понимания, что если кому-то из нас в дроге станет хуже, то нам помогут и повторно вернут с того света разрядом тока, но… Но главное, всё-таки, другое.
Главное, Артур здесь. У меня очень странные поводы для радости в последнее время — то я радуюсь, увидев его посреди задымленного лофта, спящего почти без чувств, теперь — в таком же состоянии на раскладной высокой каталке, стоящей вплотную к затюнингованному темному окну.
 
— Мы… мы поедем вместе? Вы не высадите меня никуда? Я хочу быть с ним, можно? — обращаюсь я к ассистентке, занявшей дальнее кресло у стены, отделяющей водительские места.
Повернувшись ко мне, она внимательно смотрит на меня и по выражению ее лица, я стараюсь догадаться, о чем она думает. Пока что, похоже, что она воспринимает моё поведение как следствие пережитого потрясения, поэтому говорить предпочитает очень спокойно и тихо, как психиатр:
— Все в порядке, мы сейчас выезжаем. Присядьте пока на кушетку, — она показывает на синюю медицинскую кушетку с приподнятым подголовником, стоящую напротив каталки Артура. — Или прилягте, если так удобнее. Если появится тошнота или сильные боли, сразу же дайте мне знать. И поменьше волнения. Постарайтесь не стрессовать без меры, кортизоловые вспышки вам сейчас не нужны.
Но как же не стрессовать, если вот он, Артур — лежит напротив на боку, закреплённый специальными ремнями, и опять не видит и не слышит меня. И опять я могу быть уверена только в том, что он дышит, но на этот раз — точно видит сны: зрачки под его веками мечутся из стороны в сторону, иногда замирая, но тут же возобновляя движение.
Его лицо — кое-где запачканное сажей, с запекшейся ссадиной на скуле и обгоревшими на одном глазу ресницами, почти такое же, как всегда, если не считать застывшего на нем напряжения, которое не уходит даже в бессознательном стоянии. Волосы присыпанны чем-то непонятным — то ли глиной, то ли пеплом, на шее, из-под покрывала, которым он укрыт до самых ног, выглядывает часть повязки— значит, здесь заканчиваются его ожоги, покрывающие всю спину, из-за чего его не могут положить лицом вверх. Одна рука, лежащая поверх покрывала, вытянута немного вперёд и развёрнута тыльной стороной, и к венам белыми прозрачными полосками прикреплён какой-то катетер.
Да, я много раз представляла, как мы вместе будем покидать этот город, но никогда не думала, что это может быть именно так.
— А можно я сяду на пол? — снова обращаюсь к ассистентке и снова получаю в ответ крайне изумлённый взгляд. — Мне так удобнее! Так не укачает! Я всегда в долгих поездках езжу на полу. Вестибулярка, знаете ли… — откровенно вру я. — А тут у вас и покрытие удобное! Мягкое…
— Вы уверены? — только и спрашивает она таким тоном, как будто в следующую секунду добавит: «Что ж, любой каприз за ваши деньги». Собственно, приблизительно это она и произносит с холодной вежливостью персонала платных клиник: — Я бы не рекомендовала, конечно. Но под вашу ответственность…
— Да-да-да! — я немного неуклюже и медленно понимаюсь на ноги, подходя ближе к каталке Артура. — Если вдруг мне станет неудобно, я пересяду — я же не враг себе. Вы не волнуйтесь! Мне так… — и не успеваю закончить, как новая вспышка шума и криков снаружи отвлекает мое внимание, и я, впервые после пожара, долго и протяжно вздыхаю, даже не закашлявшись при этом.
Ну что опять? Неужели не все части этой драмы-трагикомедии уже сыграны? Неужели осталось что-то, какие-то сцены или истерики, которые следует устроить перед машиной неотложной помощи — не самым лучшим местом для выяснения отношений?
Чуть сощурившись и подойдя к самому краю кабины, я вижу спешащего к нам Бориса Олеговича и… инстинктивно делаю шаг назад по глупой, возникшей в этом городе привычке… вместе с ним — Тамару Гордеевну с Натальей, следующей по пятам. Выглядят они обе немногим лучше меня — растрепанные, издёрганные, Тамара Гордеевна — впервые с волосами, выпадающими из ее всегда высокой прически и опухшими от слез глазами. Наташку в таком состоянии я уже видела — когда в очередной раз рушилась ее мечта, и какая-нибудь неземная любовь оказывалась женатой, либо женилась не на ней, либо просто отказывалась жениться — она всегда страдала с размахом древнегреческих трагедий, воздевая руки к небу и царапая лицо, или все, что под руку попало. Но в этот раз в ее чертах проступает такая ожесточённость, такая готовность крушить и разрушать, что я делаю еще шаг назад, вглубь кабины. Вчера я уже встретилась с ней в таком состоянии, думая, что мне ничего не грозит. Да и сегодня — вспоминая слова Бориса Олеговича, услышанные в полусознании, я более чем уверена, что это именно ее рука подперла дверь так, что мы не могли выйти. И пусть я до сих пор не знаю, как это можно сделать, но Наташка, не раз хваставшаяся мне, как на хуторе запирала сестёр в сараях, блокируя выход палками и граблями, в этом деле толк знает.