Никогда_не... (СИ)
— Хорошие времена для нашей семьи настали, счастливые, — с улыбкой продолжает Тамара Гордеевна. — Эмелечка наша хорошего мальчика нашла. Дениска… кто бы подумал. Давно его знаю, очень давно… Взрослый парень совсем. Я для своего спокойствия думала, что внуча ровесника выберет. Но кто ж будет на возраст внимание обращать, если сердце уже выбрало и приказало. Оно на календари точно не смотрит, не до этого ему, — смеётся хозяйка дома, и я вместе с ней, очень нервно. Интересно, узнай она обо мне и об Артуре, ее убеждения остались бы прежними?
— Ты вот, спустя столько лет — а все равно, в наш дом жениха привела. Так и надо, Полиночка, не стесняйся, ну что ты… — истолковывая мое замешательство по-своему, спешит успокоить меня Тамара Гордеевна. — Ты ж нам как родная была, сама посмотри — сколько не виделись, а встретились — будто и не было этих лет разлуки, верно?
— Верно, — сдавленным голосом говорю я, избегая взгляда ее васильково-синих глаз. Черт бы побрал эту их семейную черту, которая сейчас воспринимается мной ещё резче, ещё острее. Я и так не могу избавиться от постоянных мыслей и упоминаний об Артуре, а тут ещё его мать, радуясь обретенному мною женскому счастию, смотрит на меня его глазами. И если у Наташки цвет радужки уходит в яркую, пронзительную голубизну, то у Тамары Гордеевны оттенок точно такой, как у сына — глубокий синий, как те самые васильки, которые я спутала с лавандой во время нашей первой и последней поездки за город, о которой не хочу вспоминать. Не хочу и не буду.
— А что… Дениска уже ушёл? — задаю первый более-менее внятный вопрос, удобнее устраиваясь на стуле и сочувственно глядя на Наташку, которой сейчас, кажется, хуже всех. Подруга сидит напротив меня, прижимая ко лбу влажный компресс, и время от времени прикладываясь к тому самому похмельному коктейлю, стакана которого мне хватило, чтобы прийти в себя.
Судьба «Дениски» меня сейчас интересует не потому, что я так пекусь об их будущем с Эмель, а по причинам более эгоистическим. Дэн теперь мой исповедник, хотя я по-прежнему не уверена в его надежности. Но именно его я могу распростись о том, чего не помню, и от него выслушаю подробности с не таким жгучим чувством стыда. Он единственный, не считая Вэла, знает обо мне все, и ронять репутацию в его глазах мне уже не страшно.
А вот семейство Наташки все ещё воспринимает меня как Полину из прошлого, немножко с прибабахом, но очень хорошую, пусть и увлечённую разными чудачествами девочку. Просто немного необычную, потому что талантливую. Именно так обо мне всегда говорила Тамара Гордеевна, и с ее подачи я поверила, что во мне действительно что-то есть.
Ага, как же, как же. Прекрасно понимаю, что рано или поздно этот образ в их глазах с грохотом упадёт со своего постамента. Но… только не сегодня. Как-нибудь потом.
Черт, кажется, я отлично понимаю Артура в его упрямой молчанке насчёт нашего давнего знакомства, упоминания о котором он избегал любым способом и оттягивал момент правды на неопределённое завтра, понимая при этом всю глупость собственных поступков. Я орала на него из-за этого, пылая огнём священного негодования, а теперь — сама поступаю так же.
— Дэн ушёл работать, у него куча дел с утра, — отвечает мне Эмель и я снова вижу этот особенный блеск в её глазах. Она гордится своим парнем, который единственный из всей честной компании не бездельем мается, а работу работает, несмотря на вчерашний дебош. — Привет тебе, теть Поль передавал. Говорил, чтоб заходила, у него к тебе какой-то разговор есть.
— Окей… — говорю, коротко кивая. — А другие девочки где? Мы их хоть не напугали вчера нашим неожиданным… э-э… появлением?
— А чего-то им пугаться? — недовольно бурчит Наташка, перекладывая компресс от одного виска к другому. — Мать что, не человек? Уже и погулять не имеет права? Тем более, когда старшенькую свою засватала — это повод такой, что грех не отметить. На улице они, Поль. С Алуничкой гулять пошли и на рынок за продуктами.
— Ма-ам, — осторожно подаёт голос Эмелька. — Сто раз говорила тебе, прекрати ты это своё «засватала»! Ну что за старческий жаргон! Мы с Дэном встречаемся, никто никого не сватал… Так он ещё подумает, что ты меня замуж ему спихнуть хочешь побыстрее. Неудобно как-то…
— А что, не пойдёшь за Дениску замуж? — озорно глядя на внучку, говорит Тамара Гордеевна, параллельно пересчитывая вареники, собранные на сите, в то время, как Вэл водружает туда ещё парочку своих только что вылепленных шедевров.
— Ну зачем же сразу замуж, ба… — Эмель снова краснеет от смущения. — Это вы раньше сразу все женились — бац, и штамп в паспорте! Мы сейчас о таком не думаем…
— О, твоя школа, Полька! — смеётся Наташка, а я в ответ выдавливаю из себя кислую улыбку. — Все прям чайлд-фри заделались и замужа боятся, как огня! Слышишь меня, Валька? Совет даю тебе, бесплатный, как бывалая подруга. Бери ее, значит, за шкибарки и тащи в ЗАГС, а то она тебе голову годами морочить будет! Я-то ее знаю!
— Фи, — только и фыркает в ответ Вэл. — ЗАГС — это квинтэссенция вульгарности! На меня там панические атаки нападают, в первые пять минут! Вся эта совдепия, колонны, гипсовая лепнина. Как в склепе… Тебя будто хоронят заживо, а все на это смотрят и радуются!
Негромко выдыхаю — молодец, Вэл, не стал усугублять мое положение и свернул разговор, — пока в ответ на Наташкино: «Ну вы и впрямь парочка, Семён и Одарочка, теперь понимаю, на чем спелись!», он не выдаёт окончание своей пламенной речи:
— Мы с Полинкой устроим выездную церемонию. Где-нибудь на природе, в загородной усадьбе, шатёр в прованском стиле, посуда, мебель — то же самое… Дресс-код — коктейльные платья, оттенок — пастель, для мужчин — колониальный стиль. Жених — в пасторальном костюме а-ля буржуа из французской глубинки, невеста — в прованском платье. Полинка! Тебе нравятся прованские платья? — обращается он ко мне в гробовом молчании, повисшем в ответ на его эстетические разглагольствования. — А один хрен! Не нравятся, так понравятся. Я уже все продумал и вообще… — по лицу Вэла вижу, что он вошёл в роль и его несёт. — Я мужик! — громко объявляет он, хлопая для большей убедительности ладонью по столу. — Я так сказал!
Громкий хохот, перекрывающий окончание его фразы, звучит как неожиданный взрыв салюта посреди спокойного и мирного празднования, а из-за стены тут же доносится громкий стук — кто-то тарабанит нам, явно намекая, чтобы вели себя потише.
— Это… это Борис! — утирая слезы, выступившие на глазах, поясняет Тамара Гордеевна. — Видать, дремать ему мешаем. Ну да ничего, перебьётся. Эмель, внуча, отнеси-ка деду пилюли, время третий раз раз пить, а он второй пропустил. И проследи, чтобы он весь свой сироп не вылакал, горе мое луковое. И скажи, чтоб не буйствовал там, ишь, разошёлся… Тоже мне, хозяин!
— Может, и вправду, тише надо? — уточняю я, глядя, как Эмелька шустро убегает из кухни в глубины этой квартиры-лабиринта. — Борис Олегович болеет вроде…
— Да что ему сделается, — произносит Тамара Гордеевна вечную фразу, которая часто звучит в отношении дяди Бори, и пальцем подзывает к себе Вэла. — Ну-ка, Валя… Бери сито. Бери, бери, не бойся. И бросай, бросай вареники в кастрюлю, герой! Только шумовкой не забывай помешивать. А то сгубишь все своё искусство. Вот дело ты говоришь, верный подход у тебя, одобряю! С нами, женщинами, так и надо. Кулаком по столу вдарил, сказал слово своё — и все, чтоб оспорить не мог никто. Тогда будет порядок, и мир, и согласие в семье. А так — как лебедь, рак и щука, каждый в свою сторону тянуть будут — муж в одну, жена в другую, дети в третью. Беспорядок один сплошной, а не семья!
— Э-э, Вэл, ты это… Не ведись давай! — в тон ей, повеселев, возражаю я, уверенная, что Тамара Гордеевна так тонко иронизирует над дизайнером, внезапно решившим сыграть в брутала. Уж кого-кого, но ее-то, с ее характером, равно как и Наташку, я не могу представить смирными овечками, послушно скачущими, куда пошлют, в ответ на каждый удар по столу. — В этом доме если ты ещё раз повторишь такое, тебе миску на голову наденут и взашей вытолкают. На этом и кончится все твоё геройство.