Выйти замуж за безжалостного дона (ЛП)

— Ты действительно это имеешь в виду, принцесса? Или ты говоришь это просто для того, чтобы я пощадил твоего друга?
Она отвечает игривым тоном:
— Ну, ты только что потратил пять миллионов долларов на произведения искусства для меня, так что будет справедливо, если я позволю тебе время от времени заходить в мою комнату и поглядывать на нее.
Затем, более серьезно, она продолжает:
— Я серьезно. Мне не следовало набрасываться на тебя так, как на днях, и мне очень жаль.
Мой гнев утих.
Она продолжает:
— У меня было время подумать, и ты был прав. Мы должны, по крайней мере, попытаться заставить этот брак работать. Мы обязаны дать ему шанс.
— Пока я не убью твоего друга, — бормочу я с отвращением.
— Если ты убьешь его, я никогда тебя не прощу, — твердо говорит Роза.
Я вздохнул.
— Хорошо, хорошо. Ты заключаешь жесткую сделку, мисс Де Лука. Но я буду придерживаться твоих условий.
Она сразу расслабляется. Когда я смотрю на нее, она действительно улыбается. Настоящая, искренняя улыбка. Думаю, полезно осознавать, что она больше, чем разменная монета. Я знал, что она станет моей, в тот момент, когда ее фотография скользнула по моему столу. У меня даже сердце замирает при виде этого. Не то чтобы это была ее вина, но если бы она делала это намного чаще, мне бы хотелось проводить больше времени в ее присутствии. Желать вытянуть из нее еще больше.
Вместо того, чтобы отвезти нас домой, я делаю крюк и еду в сторону ресторана. У меня такое ощущение, что ей это может понравиться. Когда мы приезжаем, Роза выгибает бровь.
— Что происходит?
— Свидание, — отвечаю я, убирая ремень безопасности. — Я принимаю твое предложение попытаться сохранить этот брак.
Выражение ее лица становится задумчивым.
— Дважды за день? Что если нас кто-нибудь увидит? Я думала, мы держим это в секрете, пока ты не будешь готов сделать официальное заявление.
— Меня это больше не особо волнует, Роза.
Желание сохранить нашу тайну — единственная причина, по которой такой ублюдок, как Александр, мог даже подумать о том, чтобы приблизиться к тому, что принадлежит мне.
— Плюс, если это будет правдоподобно, нас с таким же успехом можно было бы несколько раз увидеть вместе на публике.
Она понимающе кивает. Я выхожу из машины и собираюсь открыть ее дверь. Когда она выходит, она даже позволяет мне держать ее за руку. Это прогресс. Я пытаюсь, но не могу игнорировать то, насколько хорошо ее рука лежит в моей. Она изящная, маленькая, но в то же время идеальная. Как будто я всегда должен был держать ее.
Внутри ресторана нам предлагают места в приватной зоне. Мы начинаем разговаривать после заказа вина и еды, и я понимаю, что у Розы есть несколько животрепещущих вопросов. Некоторым ей не терпится выйти.
— Если я тебя о чем-то спрошу, обещай, что не откусишь мне голову?
— Это еще предстоит выяснить, дорогая. У меня действительно есть тенденция отращивать клыки каждое полнолуние, — шутливо говорю я.
Она смеется.
— Ты знаешь, что я имела в виду.
— Отстреливай.
— Где ты остановился? До того, как ты занял пост дона. Ты не был в США.
Мой внутренний инстинкт состоит в том, чтобы отвлечь вопрос, скрыть свою правду, держать ее под замком. Но она спрашивает не потому, что хочет использовать то, что я говорю, против меня. Ей действительно любопытно, и она права. Если мы хотим, чтобы это сработало, нам нужно попытаться узнать друг друга лучше. Оно не может быть односторонним.
— Я некоторое время жил в Лондоне, когда мне было девятнадцать. Потом я поехал в Италию, Южную Африку. На самом деле я побывал во многих странах. Никогда особо не селился на одном месте.
— Почему нет? Ты от чего-то бежал? — тихо спрашивает она.
Я качаю головой. Ничего. Все.
Демоны моего прошлого. Ожидания моего будущего. Я убегал от своей ответственности, пытаясь игнорировать свой долг. На какое-то время мне это удавалось, пока я не смог больше этого терпеть и не понял, что мне нужно вернуться.
Роза не настаивает на вопросе. Думаю, она видит по моим глазам, что я не могу ответить, потому что она быстро переходит к следующему.
 
— Итак, если ты так много путешествовал, на скольких языках ты можешь говорить?
Я делаю паузу, чтобы подумать об этом на секунду.
— Шесть, — отвечаю я.
Ее глаза расширяются.
— Ни за что. Откуда ты знаешь шесть языков? Какие?
Я перечисляю их для нее.
— Итальянский, английский, испанский, французский. Это те, на которых я могу свободно говорить. Кроме того, я знаю некоторых португальцев, которые некоторое время жили в Бразилии. И еще я немного подучился по-китайски, но говорю не так свободно.
— Это… впечатляет, — говорит она с легкой улыбкой.
— Мой IQ удивительно высок. Я легко усваиваю многие вещи, — говорю я.
— Скромное хвастовство, — бормочет она с ухмылкой. — Может быть, ты мог бы когда-нибудь научить меня французскому языку. Мне всегда нравилось это слышать.
— Конечно, дорогая, — ухмыляюсь. — Я буду шептать это тебе на ухо каждую ночь, прежде чем ты заснешь.
Ее щеки краснеют, когда до неё доходит смысл моих слов. Она откашливается и отводит от меня взгляд. Я откидываюсь на спинку стула с улыбкой. К счастью, разговор переходит к ней и ее жизни. Она рассказывает мне немного о взрослении. Ее брат, ее семья. Затем я решаю спросить ее о том, что меня всегда интересовало.
— Когда ты начала учиться гончарному делу? Это не хобби, которое многие люди культивируют. И ты не только культивировала это, но и процветала. Как ты начала?
Роза делает паузу на секунду. Я вижу лёгкий проблеск колебания в ее голубых глазах, прежде чем она подавляет его.
— В детстве я была довольно изолированной. Пока мой отец готовил Романа к тому, чтобы он возглавил семейный бизнес, я практически оставалась одна. На меня особо никто не обращал внимания. Я знаю, что они все меня любили, но мой отец относился ко мне как к еще одной своей собственности, а мой брат относился ко мне как к чему-то, что он должен защищать. И моя мать, она, наверное, была худшей. Она относилась ко мне как к проекту. Она вырастила меня совершенной. Идеальная дочь, идеальная сестра и, наконец, идеальная жена.
В ее тоне чувствуется нотка горечи.
— Я знаю, что она сделала это, чтобы защитить меня. По ее мнению, это был лучший способ подготовить меня к миру, в котором мы живем. Я должна была все делать правильно. А когда на тебя возлагается бремя ожиданий, это начинает ощущаться сокрушающим. Мне нужен был побег. Некая форма свободы. И мне всегда нравилось искусство. Еще в детстве я любила рисовать, создавать вещи. Однажды моя мама взяла меня на мероприятие, где было так много разных артистов, демонстрирующих свои таланты. Меня привлек гончар. Что-то в том, что он делал, напомнило мне то, как он лепил глину своими руками. Процесс был интригующим. В тот день, прежде чем лечь спать, я попросила у матери инструменты для практики. Когда через несколько дней я вернулась домой из школы, у меня было все необходимое, и с этого момента я расцвела. Для меня гончарное дело — отдушина, — мягко говорит она.
— Ты не работала над этим с тех пор, как переехала, — отмечаю я. — Тебе нужно было, чтобы я что-нибудь для тебя приготовил?
Она качает головой.
— Нет это нормально. Я все еще пытаюсь во всем этом разобраться и предпочитаю разобраться с этим лицом к лицу. Как я уже сказала, искусство для меня — средство спасения. Способ выразить свои чувства, не сходя с ума. Я думаю, ты мог бы сказать, что это моя терапия, но я думаю, что мне следует посмотреть в лицо этому, чтобы знать, во что я на самом деле ввязываюсь.
— Так ты говоришь, что сейчас с тобой все в порядке? — спрашиваю я её.
— Мне нравится быть гончаром, но это не определяет все мое существо. Я существую отдельно от него. Я не знаю, понимаешь ли ты это? — спрашивает она.
— Да, я понимаю, принцесса.
Больше, чем она когда-либо узнает. Лучше, чем кто-либо, я понимаю, что у меня есть средство спасения и нельзя позволять ему управлять вами или контролировать вас. Не позволяя себе попасть в зависимость от этого.