Господин следователь. Книга 2 (СИ)

— Какой категории? Важный чиновник? Военный? — быстро спросил тот, не спрашивая — зачем это нужно?
— Без разницы. Самодур из Санкт-Петербурга, большой начальник, которого все боятся. Вон, и мы с господином исправником побаиваемся. Справитесь?
— Фи, — фыркнул Наволоцкий. — Да я турецкого пашу без грима играл.
— Вот и ладно, — кивнул я, прикинув, что «генерал из столицы» не помешает. И страху нагонит, да и вообще, кто знает, сколько человек причастно к убийству Борноволкова? Лишние руки, скажем так, не помешают. Если при гостинице действует целая шайка, я и Литтенбранта припашу. Пусть помогает проводить допросы, а не только за моей хозяйкой ухаживает.
В свое время, когда городовые сообщили, что слух обо мне — «студенте, что пошел против царя», распускает канцелярист Тихонович — брат хозяйки гостиницы «Англетер», представлял его пожилым, полноватым дядькой, в выцветшем мундире, потерявшим надежду выйти в коллежские регистраторы, но увидел относительно молодого человека, слегка за тридцать. Весь солидный, респектабельный. Хотел с ним поговорить, провести разъяснительную работу, но с ним уже провел воспитательную беседу Антон Евлампиевич, так что еще раз возвращаться к теме сплетен, смысла не видел.
С канцеляристом мы особо и не общались, сидел он тихонько, словно мышь под веником. Да что там — я даже имя имени его до сих пор не узнал, не то, что фамилии. Допрашивать стану, вот и узнаю.
— Можно, Василий Яковлевич?
Ох уж это «можно», резанувшее слух. И как Абрютин терпит?
— Заходи Илья Тихонович, гостем будешь, — ласково сказал исправник, пропуская в кабинет канцеляриста.
Оказывается, Ильей зовут. Буду знать.
— Что же ты, сукин сын, меня опозорил? — спокойно спросил исправник, кивнув на Учетный журнал гостиницы «Англетер» лежавший на столе.
— Чем же я вас опозорил, Василий Яковлевич? — вытаращился канцелярист.
— Я же ради тебя хлопотал, чин коллежского регистратора выпрашивал, вот-вот получить должен, даже с директором училища толковал, чтобы он у тебя экзамены принял, а ты?
— А что я?
— Правду, стало быть, не хочешь сказать?
— Какую правду? — принялся пучить глаза Илья Тихонович.
— О том, как подслушал разговор о грядущей проверке журналов, к сестрице своей отправился, чтобы та записи подчистила. Не хочешь покаяться?
— Вот вам крест, ваше благородие, даже не понимаю, о чем вы и говорите, — истово перекрестился канцелярист.
— Не понимаешь…
Абрютин вздохнул, а потом, с разворота, от всей души, вдарил канцеляриста по зубам. Ну кто же так бьет⁈ Так и собственный кулак повредить можно. Эх, господин исправник.
Василий Яковлевич, потирая отбитый кулак, грустно сказал:
— Зарекался ведь по зубам бить, ан, нет.
— Бывает, что по-иному и нельзя, — понимающе хмыкнул Наволоцкий.
— Вот-вот, — поддакнул Абрютин. — Иной раз солдатик сомлеет, испугается, а как ему разочек поддашь — сразу вперед мчится, словно угорелый. У меня на Шипке один раззява едва целый взвод с панталыки сбил. А как врезал ему — так он штыком сразу двоих турок заколол. Ладно, что убили его, а не то пришлось бы к кресту представлять.
Я слушал господ офицеров, пусть и бывших, ушами солдата-срочника, категорически отвергавшего физическое воздействие начальства на солдат. Но как сын военного, осознавал, что и на самом деле бывают случаи, когда иначе нельзя.
Наволоцкий, подойдя к лежавшему канцеляристу, без зазрения совести пнув того под зад, спросил:
— Очухался? — Пнув еще раз, заорал так, что задребезжали стекла: — Встать, скотина! Чего разлегся, если перед тобой генерал стоит?
Илья Тихонович почти мгновенно вскочил на ноги, вытянувшись перед «генералом».
— Ну что, сын старой псицы, добегался? — грозно спросил «генерал», встав перед канцеляристом. — Думаешь, я тебя здесь оставлю, в Череповце? В камере будешь сидеть, хлебушек казенный жрать? Как бы не так! Ты за убийство в Петропавловскую крепость пойдешь, своим ходом, а оттуда на Сахалин, в кандалах! И скажи спасибо, если пожизненный срок дадут, а не виселицу. Будешь до скончания века тачку катать. Рассказывай, как статского советника убивал.
 
— Никого я не убивал! — завизжал канцелярист, лишившись респектабельности и солидности.
— А кто убивал? Сестрица? — быстро спросил я. — Господин генерал не врет — будешь запираться, поедешь с ним в Петропавловскую крепость, крыс считать.
— А крысы там злющие, сырость не любят, — подхватил Наволоцкий и, по- простецки, двинул Илью Тихоновича в пузо. Канцелярист едва не согнулся, но Наволоцкий умело его подхватил.
— И надзиратели там все злые, хуже крыс. Кто статского советника убил?
— Не убивал я. И сестрица не убивала. Колька его убил, Настькин муж.
Вот, главное сказано. Забирая канцеляриста у «генерала», направил его к столу.
— Давай, Илья Тихонович, облегчи душу. — Усаживая его на стул, спросил. — Как хоть фамилия-то твоя?
Фамилия канцеляриста оказалась очень простой — Петров. И по существу дела, он поведал, что в конце зимы, либо в начале весны — точно не помнит, в гостиницу прибыл важный мужчина. Добирался он до Череповца не на своих, не на почтовых, а на «вольных» лошадях — то есть, с мужиками, которые едут в Петербург зарабатывать денежку, но не записываются в извозчики. Питерские городовые таких мужиков гоняют, в каталажку сажают, извозчики с бляхой иногда бьют, но крестьяне все равно едут и едут, потому что спрос всегда есть. «Ванька» на телеге возьмет не полтину, как извозчик с коляской, а гривенник, за двугривенный перевезет дрова, уголь, мебель, да еще и разгрузить поможет.
Про «Ванек», извозчиков из крестьян, я когда-то читал, но новостью оказалось, что у «вольных извозчиков» имеется собственный «почтовый» тракт, когда кто-то подхватывает седока в столице, через двадцать верст передает его другому «Ваньке», тот третьему и так далее.
Для путешественника «подземный почтовый тракт» обходится гораздо дешевле, нежели услуги почтовых карет, но здесь имеется своя опасность. Бывало, что «вольные» завозили путника в лесок, раздевали до белья, а иной раз и убивали. Правда, и сами «вольняшки» страдают. Их тоже и грабят, и убивают.
Несколько лет назад, воспользовавшись услугами «вольных» извозчиков, можно было из Санкт-Петербурга проехать и до Варшавы, и до Гельсингфорса. Губернии Царства Польского и Великое княжество Финляндское, вроде, тоже в Российской империи, но там законы свои, российская полиция не достанет, а махнуть в Европу гораздо проще. Но после восшествия на престол Александра Третьего начали закручивать гайки и дорог, свободных от контроля осталось поменьше. Тракт от Петербурга до Вологды пока не трогали, руки не дошли, да и не сбегут по этой дороге уголовные и политические за границу.
— Полностью не удалось безобразия пресечь, но кое-что сделали, — с удовлетворением хмыкнул Наволоцкий, внимательно слушавший показания канцеляриста. — Конных стражников посадили с десяток, таможенников тоже. В Выборге даже полицейского исправника к суду привлекли.
Понятное дело, что невозможно наладить целую систему перевозок по всей империи, да еще с выходом за границу, если полиция начнет «возражать», но коли сумеешь договориться с ней — все пойдет на лад. Разумеется, сразу все дыры не заткнешь, но начинать откуда-то нужно.
Со слов канцеляриста Петрова, в Череповецком уезде «подпольных» станций две — одна в Кадуе, вторая в селе Никольском, на реке Шексне.
— Пресеку, — твердо заявил Абрютин, стукнув кулаком по столу. — Завтра же урядников вызову, баню устрою.
— Только попозже, — заволновался я. — Сначала с этим разберемся, потом станете стружку со своих снимать.
— Не стружку, а уволю всех, к ядреной матери, — пообещал исправник и я ему поверил. Нужно будет — уголовное дело открою.
— Зять твой, тоже в тайном извозе участвовал? — поинтересовался я.
— Колька в извозе не был, но гостей брал, — сообщил канцелярист. — Разные люди едут. Кто-то и на постоялом дворе заночует, вместе с мужиками, а кому-то хочется в хорошей гостинице остановиться, грязь с себя смыть, на чистых простынях отоспаться.