СССР при Брежневе. Правда великой эпохи

Однозначно за публикацию статьи ратовал Шелест. Он был не против перечисления заслуг Сталина («это же всему миру известно»), но основную причину необходимости высказаться публично он видел в другом. «Надо учитывать, – подчеркнул он, – что за последние годы в мемуарах наших маршалов, генералов много понаписано о Сталине с разных точек зрения, кое в чем расходящихся с решениями ЦК, принятыми ранее». По мнению Шелеста, ситуацию следовало взять под контроль, при этом за основу взять принцип объективности: «Не надо приукрашивать и не надо искажать историю», – настаивал он. В понимании Шелеста это означало необходимость сказать, «что у него были ошибки в том духе, как сказано в решениях ЦК». С таких же позиций выступил Гришин. «Это бы как-то сбалансировало вопрос, – подчеркивал он. – Действительно, за последние годы очень много было написано мемуаров в отличие от решений, которые ранее принимались ЦК. Недавно написали Буденный статью, Захаров и другие. Поэтому, если бы была такая статья, она бы уравновесила эти факты. Статью надо, конечно, дать в соответствии с решениями ЦК КПСС и съездов партии».
Шелеста и Гришина поддержал такой «тяжеловес», как Косыгин, призвавший других членов Политбюро решить не только вопрос о статье, но и найти «вообще место Сталина в истории». Косыгин утверждал, что момент для этого самый благоприятный. Он, помимо прочего, сказал следующее: «Конечно, ничего не случится, если мы и не будем опубликовывать статью. Но я думаю, что будет больше пользы, если мы опубликуем правильную статью, тем более что действительно правильно, как отмечали здесь товарищи, многое у нас понаписано за последние годы – и Жуковым, и другими о Сталине. Вот читают люди, сравнивают с решением ЦК, а никаких официальных материалов в печати у нас нет. И по-разному думают, по-разному разговаривают, по-разному делают выводы. А статья эта позволила бы все поставить сейчас на свои места».
Итоги обсуждения взялся подводить сам Брежнев. Он откровенно признался, что поначалу не хотел связываться с публикацией статьи, «причем исходил при этом из того, что у нас сейчас все спокойно, все успокоились, вопросов нет». Но, выслушав мнение товарищей, согласился, что публиковать следует, «и тогда не будет двух или нескольких мнений по этому вопросу, которые, в частности, вызвали некоторые мемуары и иная литература за последний период времени». «Если мы дадим статью, то будет каждому ясно, – подчеркнул генсек, – что мы не боимся прямо и ясно сказать правду о Сталине, указать то место, какое он занимал в истории, чтобы не думали люди, что освещение этого вопроса в мемуарах отдельных маршалов, генералов меняет линию Центрального Комитета партии. Вот эта линия и будет высказана в этой статье».
Суслову, Андропову, Демичеву, Катушеву и Пономареву было поручено доработать текст статьи. Они потрудились, и вместо 12 первоначальных страниц в ней осталось не более пяти. Во многом она напоминала юбилейную статью десятилетней давности, опубликованную еще при Хрущёве. Но была еще более бессодержательной и пустой, не включала в себя ничего нового. Выдержана она была полностью в духе «каким-то хазарам, какой-то Олег, за что-то отмстил почему-то». Анализируя развернувшуюся в те дни борьбу в партийном руководстве, Рой Медведев приходит к заключению, что «при всех недостатках, умолчаниях, двусмысленных формулировках» статья о Сталине в номере «Правды» за 21 декабря 1969 года «подтверждала линию XX и XXII съездов партии». «Для всех тех, – делает историк принципиально важный вывод, – кто настойчиво добивался в течение ряда лет реабилитации Сталина, события, происходившие в аппарате ЦК КПСС в декабре 1969 года, были большим поражением, от которого фракция сталинистов позднее так и не смогла оправиться».
Что же показывают ход и окончательные результаты дискуссии конца 1960-х годов вокруг имени Сталина? В недавно увидевшем свет сборнике документов о снятии Хрущёва, который был выпущен при содействии Фонда защиты демократии А. Яковлева, без всякого смущения заявляется: «Новое руководство страны отказалось от дальнейшей десталинизации общества. Это проявилось в небольшой вроде бы детали: у Кремлевской стены установили бюст Сталина»29. Как мы видели, этот вывод не имеет под собой ровно никаких оснований даже в вопросе о надгробии на могиле многолетнего лидера СССР у Кремлевской стены – его установили под мощным давлением, в порядке некой уступки общественному мнению у нас в стране и за рубежом. В действительности наступление сторонников исторической реабилитации Сталина было отбито с крупными для них потерями – кому-то перекрыли дорогу к массовому читателю, а кого-то сместили с очень высоких партийных постов. Их уделом стали опала и маргинализация. Курс на десталинизацию был продолжен, просто теперь он потерял прежнею крикливость и проводился неспешными методами «консервативного реформирования».
 
Что же, в свете сказанного, следует понимать под стилем «консервативного реформирования»? Консерватизм брежневского руководства заключался вовсе не в возвращении к сталинскому прошлому. Наоборот, такой возврат означал бы разрушение той системы, стабильность которой была так важна для Брежнева и других советских лидеров той же генерации. Их консерватизм сводился к попыткам увековечить все то, что им досталось в общее пользование в момент взятия власти. То есть «консервации» подлежало именно «хрущевское наследие», и ничего больше. А все реформаторство брежневской эпохи сводилось исключительно к тому, что волей-неволей приходилось отменять либо подновлять наиболее пагубные мероприятия предшественника. Любые самые незначительные нововведения принимались лишь после того, как прежние хрущевские начинания окончательно заводили в тупик. Вследствие этого одним из важнейших признаков стиля «консервативного реформирования» становится отсутствие какой-либо долгосрочной программы действий, определенной политической линии, пусть даже неверной. Характер реформ, проводившихся в ответ на периодически возникающие то тут, то там угрозы, делал их спонтанными, плохо подготовленными, не всегда связанными между собой единой созидательной мыслью. Метания и зигзаги, столь свойственные Хрущёву, при Брежневе уже не казались такими резкими и хаотичными, но, по сути, как стиль правления никуда не делись.
Конкретно в вопросе о Сталине стиль «консервативного реформирования» проявился в нежелании отказаться от мифологии XX и XXII съездов, хотя этого требовали и слева, и справа. Открытый разговор о Сталине, даже в таких ограниченных масштабах, как предлагал К. Симонов, не состоялся. Решения XX и XXII съездов в полном объеме сохраняли свою неприкосновенность. Их повторяли на партсобраниях, печатали в сборниках документов, заучивали на занятиях по истории КПСС студенты. Сложившаяся ситуация давала возможность антисоветчикам всех мастей по-своему использовать «полузапретную» сталинскую тему для дискредитации всего советского проекта в целом. Отсутствие гласности и канонизация очевидно нелепых официальных оценок позволяли превратить в действенное оружие такие невинные, с первого взгляда, формы подачи информации, как анекдоты, слухи, намеки и недомолвки, виртуозно формировавшие общественное мнение в нужном русле неприятия всего советского.
Той же самой тактикой страуса, прячущего голову в песок, оказалась подмена лозунга о построении к 1980 году коммунизма дымовой завесой о «развитом социализме». Как ни удобна была эта теоретическая конструкция для власть предержащих, но абсолютно никакой мобилизующей силой и привлекательностью для общества она не обладала. Аналогичным образом дела обстояли с другими компонентами советской доктрины, будь то межнациональные отношения в самом СССР либо закономерности развития международной обстановки. В дальнейшем боязнь порывать с прошлым самым естественным образом перерастет в недоверие и скепсис по отношению ко всему новому. Из идеологии стиль «консервативного реформирования» неотвратимо начнет проникать во все остальные сферы жизни советского общества.