Звенья одной цепи

— Местные служки уже разошлись по домам, так что тут остались одни приезжие, — шепнула девушка.
— Слышу.
Перед одной из комнат Сиенн остановилась и, чуть помедлив, тронула дверную ручку. Замок оказался закрыт. Грев в ответ на вопросительно-выжидающий взгляд воспользовался одной из своих отмычек и после тихого щелчка осторожно распахнул дверь в комнату, в которой из мебели были только шкафы и высокий стол.
Пока наёмник скучающе осматривал окружающую обстановку, девушка нашла на одной из полок пару флаконов, связанных за горлышки полуистлевшей лентой.
— Вот. Довольно будет влить это в Сосуд, и тот разомкнёт свои объятия, — пояснила Сиенн, пряча зелья в рукаве.
Несколько следующих комнат они пропустили, но у пятой по счёту недокровка удовлетворённо кивнула и показала наёмнику ладонь с двумя выпрямленными пальцами. Грев скинул плащ на руки спутницы, освободив себе доступ к перевязям, на которых покоились метательные ножи, пригладил ладонью волосы, как поступал всякий раз перед исполнением заказа, считая это своей счастливой приметой, а потом, ощупав кончиками пальцев дверь, осторожно толкнул её внутрь.
Час не был совсем уж поздним, однако из двоих находившихся в комнате один вполне крепко спал, а второй был безучастен к происходящему, и это облегчало задачу наёмника. Как и то, что окон здесь не было, а единственный источник света представлял собой еле теплящуюся свечу. Грев в несколько шагов подобрался к кровати, откуда доносилось мерное дыхание спящего, и нанёс один-единственный удар стилетом. Под подбородок, почти на всю длину лезвия.
Глаза спящей бритоголовой женщины широко распахнулись, увидели убийцу и тут же безжизненно застыли. Грев потянул оружие назад: стилет был его любимчиком, не то что ножи, которые часто приходилось оставлять на месте применения, но спустя вдох понял, что ошибся. Женщина охнула. Довольно громко. И почти сразу же вслед за сдавленным звуком раздались шаги в смежной комнате.
Дверь открылась, обнажая полосу света, посреди которой виднелся чей-то силуэт.
— Вам нехорошо, эрте?
Быстрая смена дня и ночи не самым благоприятным образом действовала на зрение, но слух наёмника был не худшим подспорьем в его делах. Одно скупое, словно сжатое тисками движение, и метательный нож достиг своей цели, вонзившись в грудь незнакомца, на свою беду оказавшегося слишком беспокойным соседом. Человек качнулся, попятился и осел на пол где-то у стены в одном из углов комнаты. На сей раз за оружием Грев не пошёл. Во-первых, потери было не жалко, таких ему выкуют ещё не одну сотню, а во-вторых, наёмник не собирался сразу после первой ошибки совершать вторую. Если тот человек ещё не умер, то умрёт в скором времени, а на помощь позвать всё равно не сможет, потому что любое напряжение мышц приведёт только к обострению боли и неминуемому беспамятству.
Сиенн зажгла фитиль масляной лампы и довольно улыбнулась, рассмотрев мёртвое тело на кровати. Одной из недокровок, нарочно выращенных Цепью одушевления, на свете стало меньше, и уже одно только это не могло не радовать.
— Что дальше? — спросил наёмник.
— Забираем Сосуд и уходим.
О месте и времени будущей встречи со Смотрителем девушка пока не задумывалась. В конце концов, она всегда сможет отправить ему послание о том, что нашла себе другое пристанище, утомлённая скудностью дарственного.
Грев повернулся к сидящей у стены на корточках девушке, чьё тело, как ежовыми иглами, ощетинивалось костями.
— Она сама-то идти сможет? Или нести надо?
— А ты проверь, коли не боишься, — язвительно предложили снизу.
Наёмник и вправду мало чего боялся на этом свете. Но он, как и ошеломлённая Сиенн, впервые в жизни слышал, чтобы Сосуд разговаривал.
А безволосая голова, прежде лбом уткнутая в колени, приподнялась, и на заговорщиков взглянули не пустые и тёмные, а горящие алым светом глаза.
— Я давно вас жду. Уже и соскучился.
И сейчас…
Натти правил лошадью иначе, чем в грентскую поездку, по ухабам коляску не тряс, и, если бы я вознамерился везти самый хрупкий хрусталь, не переложенный ни одной горстью стружек, всё доехало бы до места назначения в целости и сохранности. Впрочем, спящая беспробудным сном Ньяна была не меньшей ценностью, чем безделушки, услаждающие взор богачей. По крайней мере, для меня.
 
— Можно спросить?
— Можно, — разрешил я, в очередной раз поудобнее перекладывая исхудавшее тело в своих объятиях.
Рыжий закрепил поводья на козлах и повернулся ко мне лицом.
— Зачем ты это сделал?
— Что именно?
Он указал на девушку.
— Ах, это… А зачем тебе мой ответ?
— Затем, — сурово сказал Натти. — Она ведь не кукла тебе, не игрушка.
— Знаю.
— Вот поэтому и настоял на своём. Неохота мне в куклы играть. Вырос я из того благословенного возраста, когда приятно чувствовать себя единовластным повелителем хотя бы одной, пусть даже и неживой души.
— Она для дела предназначена была.
Да уж. Для дела грязного и кровопролитного.
— Она своё отслужила.
— Отслужила? Так теперь, значит, можно выкинуть?
— Отпустить. На свободу. Позволить жить так, как ей самой того захочется.
Натти с явным раздражением мотнул головой:
— А о себе ты подумал?
В первую очередь. Я же не совсем дурак, чтобы думать сначала о чужой, а потом о своей выгоде. Но из уст помощника все эти вопросы звучали как-то странновато. Казалось бы, он должен быть рад, что его товарищ по несчастью получил отставку от докучливой службы, а все выглядит ровно наоборот.
— При чём тут я?
Рыжий выдохнул что-то вроде беззвучного ругательства:
— Она тебя защищала.
— Угу. А потом будет другой защитник.
— Вот! Потом! Когда оно наступит, это «потом»?
Я вспомнил скороговорку коротышки и въедливые расспросы Кифа.
— Месяц. Два. Может, к осени.
— И всё это время ты будешь один.
Да. Верно. И буду молиться Божу, чтобы тот в милости своей посылал мне таких противников, с которыми я смогу справиться самостоятельно. А демоны и одержимые ими — не моя забота. На то другие охотники есть.
— Тебе-то что?
— А ничего. — Он будто обиделся, отвернулся и какое-то время смотрел на дорогу, медленно ползущую под копыта лошади, но потом не выдержал и продолжил разговор: — Я ведь тоже здесь живу. Хочу и дальше жить спокойно.
— А я при чём? Мешаю твоему спокойствию?
Натти перевёл взгляд на полог коляски и глубокомысленно заметил:
— Смотрители всегда разные.
— Ну да. Они же люди.
— Один лучше, другой хуже.
Интересно, к какой половине меня отнесут после моей смерти. Сейчас, по всей видимости и по мнению помощника, я, похоже, нахожусь во второй.
— Но ведь их назначают не просто так? Не тянут жребий из мешка?
— Так-то оно так… — протянул рыжий. — Да не совсем.
— Что ж, открой мне сию великую тайну!
— Смеяться потом будешь. Если захочешь — буркнул рыжий. — А тайны никакой нет, только подумать всем лень.
— Знаешь, мне тоже лень думать. Особенно сейчас.
— Оно и видно. Но раз уж дорога долгая, расскажу чуток.
Я изобразил проникновенного слушателя, чем вызвал на лице Натти новую недовольную гримасу, но рассказа всё-таки не избежал.
— В каждой сотне человек легко найти пяток таких, которые могут исправно делать одно и то же дело. Но человек не ярмарочная кукла, его за ниточки не потянешь, потому как порвать можно. Вот и получается, что на смотрительском месте есть, к примеру, эрте Ловиг, умелый, много знающий, только староватый. И есть ты.
— Только не говори, что молодоватый!
— Всякими мерками можно мерить… Так вот, вы оба одну и ту же задачу решите, коли вам её задать. Но решите-то по-разному!
— Это плохо?
— Не хорошо и не плохо. Жизнь это, вот и всё, — вздохнул рыжий. — Смотрителю что важно? Сделать дело. А чем оно закончится, предсказать заранее всё равно нельзя, потому и итог мало кого беспокоит. Всё равно что стражник городской: нужно ему на службу каждый день выходить, он и выходит.