Карнавал костей (ЛП)

Понимание поразило меня подобно удару молнии, затем боль разлилась по моему телу, наполняя меня ослепляющим жаром.
Я отшатнулась назад, и Баэль отпустил мою руку. Посмотрев вниз, я поняла, что снова одета в длинное белое платье. Я думала, что выбросила его навсегда. То, которое я никогда не планировала надеть снова.
Кровь текла из открытой раны у меня на животе, и я схватилась за нее, отчаянно пытаясь остановить поток. Она текла сквозь мои пальцы на пол. Меня охватила паника, и боль была такой острой, что я начала отрицать ее, мои конечности похолодели и онемели.
Снова взглянув в зеркало, я поняла, что больше не смотрю в свою ванную. Остин ушел, и вместо этого я заглянула в знакомую темную спальню с развевающимися белыми занавесками. Из открытых балконных дверей доносились громкая музыка, смех и звуки города.
И в самом центре кровати, тупо уставившись в потолок широко раскрытыми от ужаса глазами, зажимая кровавую рану на животе, лежала…я.
Сообщать кому-либо, что он мертв, было утомительным занятием. Я делал это так много раз, что больше не хотел считать. Мория называла их «серыми лицами» — душами умерших, которые действительно были серыми, безжизненными и пустыми.
Но не она. Нет, моя грустная девочка все еще была полна такой жизни, что я не мог удержаться. Внутри нее было отчаяние, страстное желание. Она была опьяняющей, и я был достаточно эгоистичен, чтобы использовать все имеющиеся у меня уловки, чтобы убедить ее остаться.
Триста лет — долгий срок, чтобы быть одному в море душ, и с меня было достаточно. То, что раньше приводило меня в трепет, притупилось до тусклой искорки в тайниках моего сознания, и впервые я снова начал прикасаться к этому.
Даже сейчас я ощущал ее вкус на своем языке — этот сладкий и в то же время солоноватый вкус. Ее кожа была совершенством, а ее губы вызывали у меня желание делать невыразимые вещи.
Трахать ее было неправильно с моей стороны. Я знал это, но мне было все равно, и я не жалел, что взял ее жестко и быстро, слушая ее стоны, в которых звучало мое имя. В конце концов, это она сделала выбор, и кто я такой, чтобы лишать ее удовольствия?
Мой член напрягся, когда я представил, как ее гибкое тело извивается на мне, как я сжимаю пальцами ее густые волосы, издавая греховные звуки, которые даже сейчас звучат у меня в ушах. Сигара, зажатая в моих губах, была далеко не такой сладкой, но она дала мне опору.
По палатке пробежал холодок. Это была моя личная комната отдыха, и единственным существом, кроме меня, имевшим доступ, был Тео. Он налил себе выпить у барной стойки, прежде чем направиться к креслу напротив шезлонга, на котором я растянулся. В чугунной плите рядом с нами горел небольшой огонь, и Лафайет дремал на спинке дивана. Теодор, как обычно, хмурился.
— Так у тебя появятся морщины. — Выпустив изо рта колечко дыма, я смотрел, как оно растекается по разделяющему нас пространству. — Что тебя гложет, Тео? — спросил я. Мой тон был едва ли не саркастичным.
Он вздохнул, отпивая из своего хрустального бокала.
— Она не пошевелилась. Прошло достаточно времени, а души ждут.
Что-то похожее на волнение скрутило мой желудок, когда я представил ее там, сидящую перед зеркалом, неспособную оторваться от изображения собственного безжизненного тела, плавающего в луже крови.
Время здесь текло не так, как в мире живых. То, что на Перекрестке занимало дни, там было всего лишь часами. Мория отказалась покидать «Дом веселья», отказалась отойти от зеркала, и это означало, что в то время переход был приостановлен, и души становились все более взволнованными.
Перекресток работал как машина. Души приходили, а мы выводили их. Я был всего лишь одним из трех билетеров, которые проводили их, но из-за того, что Мория приклеилась к этому зеркалу, машина резко остановилась.
 
И все же мне не нравилась идея насильно увезти ее. Даже сейчас образ ее затравленных, разных глаз вспыхивал в моей голове, как самая печальная картина.
— Возможно, мы давили на нее слишком сильно, слишком быстро, — размышлял я. Я не в первый раз поднимал эту тему.
— Или, может быть, недостаточно быстро, — проворчал Тео, допивая свой напиток. Стакан громко звякнул о стол рядом с ним. — Она, как никто другой, должна понимать сложности Перекрестка. Если мы будем относиться к ней по-другому, мы только усложним для нее переход.
— Время перехода? — Спросил я, приподняв бровь. — Ты думаешь, она решит остаться? Это смелое предположение, даже для тебя.
Мы точно знали, почему Мория оказалась на распутье, с того самого момента, как она забрела туда, вся в крови и растерянная, как олененок, заблудившийся в лесу. Именно Теодор позвал ее сюда в тот момент, когда ее душа начала отделяться от смертного тела… Только мы не ожидали, что она будет так крепко цепляться за жизнь.
Время от времени мы сталкивались с душой, которая выбирала борьбу. Они существовали в небольшом промежутке времени между жизнью и смертью и были вынуждены сделать выбор. Для некоторых выбор был прост — они хотели жить. Для других, как и для многих обитателей карнавала, выбор был выходом из положения.
Я сам выбрал менее проторенный путь и до сих пор не решил, жалею я об этом или нет. Будучи до своей смерти практикующим оккультизм, я был исключительно настроен на мир духов и тьмы. Это было одной из причин, по которой я так высоко ценился в Перекрестке, и причиной, по которой Теодор так доверял мне. Наша дружба всегда была неуверенной, и я почувствовал, как напряжение усилилось в тот момент, когда Мория Лаво встала между нами.
— Она согласится, — сказал Тео с уверенностью, которой я не чувствовал. Я встретился с ним взглядом сквозь струйку сигарного дыма. Глаза все еще были черными, а не его обычным сияющим серебром, что говорило о том, что он был взволнован. — Там для нее ничего нет.
Там, позади…
Вернуться в ту адскую дыру, которую она называла жизнью. Вернуться к этому мужчине, кретину, который прикасался к ней снова и снова. Он проткнул ее кухонным ножом, чертов трус. Моя рука сжалась в кулак, превращая сигару вместе с пеплом в ничто.
— Ты хочешь, чтобы она осталась здесь, — сказал я. Это был не вопрос.
Теодор моргнул, глядя на меня, его лицо было каменным — бесстрастным и тревожным. Однако он не мог лгать мне, и он знал это. Я был, пожалуй, единственным здесь, кто когда-либо осмеливался вызвать его на дуэль. Часть меня думала, что ему понравился этот отпор.
Проведя ладонью по подбородку, он сказал:
— Не имеет значения, чего я хочу. Выбор за ней, и только за ней.
Я фыркнул.
— Чушь собачья. Ты хочешь, чтобы она осталась, так же сильно, как и я, и ты знаешь, что у тебя есть сила, чтобы это произошло.
Мускул на его челюсти дрогнул.
— Возможно, не так могущественен, как ты…
Моя кровь потеплела от этого намека. Я знал, что он был там той ночью, наблюдал, как я трахаю Морию. Я почувствовал его в тот момент, когда он появился в фургоне, который мы ей подарили. Я продолжал трахать ее, несмотря ни на что, чувствуя, как от него исходит зависть. И все же он остался, его глаза впивались в ее обнаженную плоть, когда он представлял, как взял бы ее сам, если бы только она позволила этому случиться.
Я рассмеялся, вытирая пепел с груди, прежде чем сесть, бросив на Тео сухой взгляд.
— Ты можешь лгать себе сколько угодно, но ты не можешь лгать мне. Я вижу, как ты смотришь на нее. Ты хочешь ее.
В комнате, казалось, стало холоднее, и по моей обнаженной груди пробежали мурашки. Иногда это случалось, когда Тео был особенно взволнован, но он не пугал меня. Все остальные на «Карнавале Костей» могли бы съежиться при виде ужасного Мет Калфу, но я отказался.
Когда он промолчал, я сказал:
— Неважно. Любой мужчина был бы дураком, если бы не захотел ее…
— Я не мужчина, — отрезал он, обрывая меня. Его низкий голос был подобен раскату грома, в нем вообще не было ничего человеческого. — Не подталкивай меня к этому, Баэль.