Разъяренный (ЛП)

Сиэтл кричит в ответ. Группа девушек пытается запрыгнуть из партера на сцену, сражаясь, как дикие кошки, за парик, который только что бросил Маккенна, а он, глядя на это, возмутительно сексуально и довольно ухмыляется.
Я не смотрю на кошачью драку, я смотрю на него. Грёбаный мудак, который даже не заслуживает того, чтобы жить, не говоря уже о том, чтобы так охренительно выглядеть. Трудно не заметить короткую сексуальную стрижку, которая ему очень идёт. От этого ещё больше обращают на себя внимание его губы и нос, и глаза… Парень не просто горяч — он как взрыв сверхновой. У него полные, красивые губы и прямой нос, с трепещущими при каждом вдохе ноздрями, а ещё его улыбка, которая злит меня настолько, что я готова метать гром и молнии. Маккенна одаривает всех этой улыбкой, а меня скручивают внутри узлом обида и боль от его предательства.
— Похоже, сегодня вечером у нас собралась боевая компания. Здорово. Отлично, — рокочет он, расхаживая по сцене из стороны в сторону и оглядывая толпу. Мы с Мэл сидим так близко, что ему достаточно только посмотреть вниз, чтобы меня заметить. Но он слишком самовлюблён и всемогущ, чтобы смотреть вниз, и мне ничего не остаётся, как продолжать смотреть вверх, даже если я больше не могу видеть его лица из-за выпирающего члена.
Клянусь, у меня так давно не было секса, что я, наверное, заново стала девственницей. Я даже не могу вспомнить, как это — чувствовать себя хорошо. Я не хочу этого. Мне, чёрт возьми, нравится чувствовать себя плохо. И вот сейчас я поднимаю глаза, вижу его, и воспоминание о его большом, толстом члене проникает в меня и охватывает всё тело.
Мне не нравится тревожная неуверенность, которую у меня вызывают эти воспоминания. Очень не нравится.
Маккенна обводит толпу одним долгим-долгим взглядом.
— Хотите послушать музыку сегодня вечером, да?! — спрашивает он толпу тихим голосом, таким интимным, как будто шепчет каждому из присутствующих.
— КЕННА! — всхлипывают и задыхаются от рыданий сидящие рядом женщины.
— Тогда вперёд! — Маккенна поднимает сжатую в кулак руку вверх, и на заднем фоне раздаётся барабанный бой. Он начинает высоко вскидывать кулак, барабан поддерживает его ритм. Затем раскачивает бёдрами, поднимает голову к затянутому облаками небу, и из глубины его горла вырываются протяжные вибрирующие ноты, которые звучат как… секс.
Группа продолжает играть, музыка набирает силу. Медленная и мелодичная вначале она постепенно наращивает темп и превращается во что-то бурлящее и безумное. К тому моменту, когда ритм становится абсолютно диким, на сцену внезапно выбегают двое мужчин и ударяют по струнам электрогитар под взрыв огней, имитирующих фейерверк. Мой пульс подскакивает куда-то в стратосферу. Это два других ведущих участника — Джакс и Лексингтон Ворбаксы. Золотые мальчики и однояйцевые близнецы. Их первое выступление финансировал собственный отец, и теперь трём солистам ни от кого ничего не нужно.
Маккенна начинает петь низким, хриплым и чертовски сексуальным голосом. Ненавижу его. Его пластичное мускулистое тело. Ненавижу за то, что он просто источает тестостерон. За то, как к трём мужчинам на сцене присоединяются танцовщицы, одетые в строгие чёрно-белые мужские костюмы. Ненавижу даже то, как они срывают с себя костюмы, обнажая выкрашенную в чёрный цвет кожу, благодаря чему они выглядят гладкими и блестящими, как пантеры.
Мелани в полном восторге и разинув рот смотрит во все глаза на сцену. Клянусь, на возбуждающую, первобытную и животную манеру троих мужчин двигаться на сцене стоит посмотреть; они с пренебрежением относятся к своему виду, но благоговеют перед своей музыкой.
Моё тело в смятении. В течение долгих лет я намеренно не интересовалась музыкой. Главным образом для того, чтобы избежать даже случайной, по ошибке, возможности услышать любые его песни. Но теперь голос Маккенны звучит из каждого хренова динамика. И отзывается эхом в моих костях, пробуждая внутри какую-то странную боль и взваливая на плечи дополнительный груз гнева.
 
Концерт продолжается, и это какая-то изысканная пытка. Группа продлевает не только мои муки ожидания, но и всех присутствующих, с нетерпением и надеждой предвкушающих услышать их самую узнаваемую песню. И вот… это случается.
Наконец, Маккенна начинает петь «Pandora’s Kiss2», их главный хит, песню, которая возглавляла чарты Billboard и в течение нескольких недель занимала первое место в ITunes:
Эти губы шлюхи
Созданы, чтобы вкушать их и мучить меня
Эти маленькие хитрости
Дразнят и терзают меня,
Ооооооооо, оу-о
Мне не следовало открывать тебя, Пандора
Ооооооооо, ОУ-ОООО
Тебе следовало остаться в моём ящике, Пандора
Это тайна, которую я буду вечно отрицать
Это любовь, которая однажды умрёт
Ооооо, Оу-О
Мне не следовало целовать… такие распутные губы… Пандоры
Во мне в полную силу вскипает ярость.
— Сейчас? — в очередной раз спрашивает меня Мелани.
Я. Ненавижу. Его.
— Сейчас? — снова спрашивает она.
Я ненавижу Маккенну. Он единственный, с кем я когда-либо целовалась. Он взял мои поцелуи, которые значили для меня всё на свете, и превратил их в посмешище в своей грёбаной песне. В песне, которая выставляет меня в своего рода Еву, мучающую, дразнящую и доводящую его до греха. Он и есть грех. Он — раскаяние, ад и дьявол в одном лице.
Я лезу в сумку, аккуратно спрятанную под дождевиком, и хватаю первое, что попадается под руку.
— Сейчас, — шепчу я.
Прежде чем Маккенна пытается сообразить, что его ударило, мы с Мелани успеваем запустить в воздух ещё три помидора и пару яиц.
Музыки оркестра недостаточно, чтобы заглушить произнесённое в микрофон его невнятное «блядь».
Сжав челюсти, он отдёргивает микрофон вниз к подбородку и беспокойно смотрит по сторонам, чтобы отыскать источник атаки. Увидев неподдельный гнев на его лице, я словно впадаю в раж. И в исступлении кричу:
— Ещё давай!
Затем хватаю оставшиеся «снаряды» и просто продолжаю их бросать. Не только в него, но и в любого, кто пытается встать перед ним, заслонив собой, — например, в глупых танцовщиц, которые кидаются его защищать. Одна из них начинает скулить, когда яйцо попадает ей в лицо. Маккенна оттаскивает её за руку, чтобы принять удары на себя, его разъярённые глаза пытаются найти нас в толпе.
Вдруг я слышу крик Мелани:
— Эй! ОТПУСТИ, придурок!
Мои руки заламывают за спину, и меня резко стаскивают с места и тащат по проходу.
— Отпусти! — кричит Мелани, сопротивляясь двум дюжим охранникам, пытающимся оттащить нас прочь. — Если ты не отпустишь меня прямо сейчас, мой парень найдёт твой дом и убьёт, когда ты будешь спать!
Охранник дёргает меня сильнее, и у меня перехватывает дыхание от пронзающей руку боли.
— Ублюдок, — шиплю я, но даже не пытаюсь сопротивляться. Мелани ничего не добьётся, мне ли не знать!
— Она с ними знакома! Она знакома с этой группой! Как думаешь, о ком он только что пел, идиот? — отбиваясь, кричит в сторону Мелани. — Она и есть Пандора! Отпусти нас, к хренам собачьим.
— Вы знаете мистера Джонса? — спрашивает меня один охранник.
— Мистер Джонс? — усмехаюсь я. — Серьёзно! Если Маккенна — мистер, то я единорог!
Они ведут нас, посмеиваясь между собой, мимо дополнительной охраны, вокруг сцены и заводят в маленькую комнату. Один парень, отпирая дверь, начинает говорить в рацию.
Мелани сопротивляется и пытается брыкаться, но на меня начинает давить чудовищность последствий, и я замолкаю.
Твою же мать! Что я наделала?!
— Тебе не обязательно выглядеть таким счастливым, кретин. Мой парень найдёт и твой дом тоже и убьёт тебя следующим! — говорит она другому охраннику.
Наши конвоиры рывком открывают дверь и запихивают нас внутрь. Борясь за остатки достоинства, я вырываюсь из его хватки и спотыкаюсь, когда делаю шаг назад.