Разъяренный (ЛП)

Кладу таблетку в рот, беру стакан с виски и выпиваю его залпом.
Один из операторов стоит впереди, наблюдает за мной и двигает свою камеру. Когда самолёт останавливается у края взлётно-посадочной полосы, я сглатываю и таращусь в иллюминатор, впившись ногтями в сиденье. Чувствую направленную на меня камеру, и вдруг слышу голос, бормочущий: «Дай ей грёбаный перерыв и найди себе какую-нибудь другую цель», а затем жилистое, крепкое тело Маккенны плюхается со мной рядом.
— Предположим, он действительно упадёт, — говорит он.
— Прости? — гневно шиплю я.
— Предположим, самолёт не сможет подняться и упадёт. — Он вздёргивает бровь, глядя на меня.
Я смотрю на него свирепым взглядом, но Кенна остаётся спокойным, его глаза блуждают по моему лицу.
— Я был бы не прочь умереть сегодня.
— И я. Мой отец умер так же. Это худшая смерть, какую только можно вообразить.
— Хуже всего умереть в одиночестве, когда некому было бы выслушать твои последние слова. Или утонуть, что могло бы…
— ЗАТКНИСЬ!
— Возьми меня за руку, Пинк, — протягивает он мне ладонь.
— Спасибо, но нет.
— Отлично. Бой на больших пальцах?
— Боже, ты такой ребёнок.
— А ты трусиха. Ну же, чёрт возьми, используй меня для чего-нибудь. Хочешь бой? Отлично. Хочешь подержать меня за руку? Ещё лучше. Не уверена? Держу пари, ты не сможешь прижать мой большой палец своим, как бы ни старалась.
Стиснув зубы, я сжимаю его руку, потому что знаю — и он знает, — что мне отчаянно нужен этот контакт. По телу пробегает дрожь, и я жалею, что у меня нет сил отказать ему, но меня трясёт. И он кажется сильным. Как будто с ним ничего не может случиться.
Мой парень.
Мой бывший.
Единственный парень, с которым у меня был секс. Которого желала. И которого всегда любила.
Он берёт меня за запястье и тянет.
— Двигайся поближе, — настаивает он. Нежность в его глазах заставляет стены вокруг моего сердца дрожать.
— Зачем? Мы играем большими пальцами, а не языками, — защищаюсь я.
— Теперь уж точно, — снова улыбается Маккенна, и улыбка у него нежная. Даже хватка на моей руке, шепчущий голос звучат нежно. — Сядь ближе, Пинк.
Я прищуриваю глаза и придвигаюсь ближе.
И тут он прижимает мой большой палец своим, и я понимаю, что он меня обманывал. Маккенна злобно хихикает, и я даже не могу возразить, потому что в этот момент самолёт взлетает. Я делаю глубокий вдох и смотрю в окно на проносящуюся под нами землю. Пару минут я пытаюсь успокоиться, но это практически невозможно. Моя рука всё ещё в руке Маккенны, но вместо того, чтобы прижимать мой большой палец, он его гладит.
И это кажется таким неправильным и в то же время правильным, боль глубоко внутри так сильна, а Маккенна так нежен, что я, наверное, прямо сейчас смогла бы выдержать падение самолёта, но не его руку на своей.
— Отпусти, — прошу я.
Маккенна отпускает меня, и по его лицу пробегает странный проблеск жалости или печали.
— Просто расслабься, — говорит он.
Я крепко зажмуриваю глаза. Его голос делает со мной что-то невообразимое.
— Иди сюда, малышка, — вздыхает он.
— Сказал волк ягнёнку. Не называй меня малышкой, — шепчу я и отказываюсь повиноваться, засовывая руку под бедро и остро ощущая каждый разделяющий нас сантиметр.
Он наклоняется ко мне.
— Ты кто угодно, только не ягнёнок.
Наши взгляды встречаются, и всё в нём, от его голоса до запаха и глаз, выбивает меня из колеи до такой степени, что мне хочется плакать и кричать.
Самолёт снова трясёт, и на нас надвигается пара отвратительных облаков. Перед глазами встаёт пелена тумана, душа от страха уходит в пятки. Я напряжённо вцепляюсь в сиденье, молясь, чтобы клоназепам подействовал. Если бы не Магнолия, мне, возможно, было бы наплевать на смерть. Но, кроме мамы, я — единственная, кто у неё есть. А мама — это… мама.
Бокал Маккенны снова полон. Я наблюдаю за его рукой каждый раз, когда он поднимает её, отпивает и опускает. У него волшебные пальцы. Когда-то он играл на пианино так, словно клавиши были продолжением его пальцев, но сейчас он рок-звезда. Маккенна всегда был плохишом, но он настоящий мужчина с настоящей любовью к музыке и звуку.
 
Таблетка начинает действовать, и мои глаза закрываются. Я на всякий случай заранее отворачиваюсь в противоположную сторону от того места, где он сидит.
Маккенна ничего не говорит.
Когда сознание начинает уплывать, я прижимаюсь к окну, чтобы быть уверенной, что моё плечо не касается его.
Я помню, как каждый день после обеда тайком выбиралась повидаться с ним. И было не важно, что моя мать работала на окружного прокурора. Не важно, что его отец был преступником. В тот день мы оба присутствовали в зале суда, и я уже тогда была безумно в него влюблена — сама до конца того не осознавая, и ни мать, ни даже сам Маккенна об этом не догадывались.
Я настояла на том, чтобы пойти в суд вместе с матерью, просто сказав ей, что мне хочется пойти. Она настороженно посмотрела на меня, но не смогла отказать. Я сидела снаружи на длинной скамейке, тесно прижавшись к нему. И слышала, что его отцу за торговлю наркотиками собирались дать много-много лет.
Может быть, мне не следовало подсаживаться к нему близко в тот день, когда назначили залог. Нас могли увидеть, но я ничего не могла с собой поделать. Маккенна сидел там один, уставившись на свои руки, в то время как его отец и моя мать были там внутри.
— Мне жаль, — сказала я.
— Мне тоже, — ответил он.
Маккенна поднял голову, я почувствовала силу его пристального взгляда, и мне показалось, что моя кожа горит. Я потянулась, чтобы взять его за руку.
И это всё, что нам было нужно.
Он защищал меня от хулиганов в школе, и теперь я держала его за руку всякий раз, когда мы оставались наедине. В тот день мы были одни в пустом зале на одинокой скамейке, и мальчик, о котором я не могла перестать думать, готовился услышать, сколько придётся заплатить его отцу, чтобы остаться до суда на свободе.
— Встретимся в доках, где были в прошлый раз, — сказал он, сжимая мою руку, как раз в тот момент, когда двери зала суда распахнулись.
Быстро кивнув, я высвободила свою руку.
Моя мать вышла и приказала подойти ясным и чётким, свойственным всем юристам, голосом. Я чувствовала, как Маккенна наблюдал за мной — одинокий, без матери, а вскоре и без отца — с той скамейки, когда у него забирали отца, пока он не внесёт залог. Моя мать сказала, что как только состоится суд и его отца осудят, Маккенну заберёт какой-то дядя, который окажется таким же преступником, как и его отец, и что скоро он, вероятно, станет изгоем в школе и ему придётся переехать.
Похоже, что моя мать была ведьмой. Всё, что она предсказывала, сбылось.
Но до того, как он уехал, между освобождением под залог и судом, он был моим.
В течение нескольких дней, недель, месяцев он был полностью моим, а я — его.
Иногда, когда я возвращалась домой из школы, он шёл со мной. У всех моих хулиганов таинственным образом появились фиолетовые фингалы. Когда мама однажды увидела его, она отвела меня в сторону.
— От этого мальчишки не жди ничего хорошего. Он добивается только одного — мести. Держись от него подальше, Пандора.
— Это не так, — твердила я матери.
Как она могла его понять? Она не видела Маккенну, его отсутствующий взгляд и печальные глаза. Такие грустные, что даже серебро иногда превращалось в тусклый серый цвет.
Она не знала, что никто его не пожалел. Она не знала, что, когда я говорила, что хожу «заниматься» в дома других людей, на самом деле встречалась с Маккенной. Она не знала, как мы разговаривали, как смеялись. Иногда просто сидели рядом друг с другом, ничего не делая. Иногда мне достаточно было осознавать, что его рука лежит около моей. Иногда — слышать звук его голоса, и не важно, какие слова он произносил. Иногда я ловила на себе его пристальный взгляд. Направленный на мои губы. На мою грудь. Иногда мы ходили на пристань и ночью угоняли лодку. Мы купались в холодной воде, а потом, в лодке, раздевались и согревали друг друга.