Беглецы

Перед мысленным взором Чина замелькали картины тех событий, что произошли за последние несколько часов: полицейский рейд, полицейский под велосипедным навесом, удар в лицо, мешок кукурузной муки. Все эти сцены вставали у него перед глазами, как кадры фильма или кусочки мозаики, и медленно перемещались, складываясь в одну ужасающую мысль. Поскольку кукурузная мука была в государственных руках, формально она принадлежала Дорогому Руководителю. Он украл ее у Дорогого Руководителя!
Чин согнулся в три погибели и напрягся всем телом. Потом еще раз. Его стошнило слюной, потому что желудок был пуст. Нужно убираться отсюда, пока его никто не обнаружил.
 ГЛАВА ТРЕТЬЯ 
 
Суджа пригладила спереди трапециевидную юбку и принялась поправлять воротничок: хрустящий, белый, отутюженный, как плотно сложенные крылья, стянутые металлическими лентами. Суджа умела удивлять и, как говорится, знала, когда нужно выкладывать на стол спрятанные в руке козыри. Девушка повертелась на носочках, заставив тяжелую юбку кружиться, отчего по голым ногам пробежал холодок. Было начало октября, и свежий ветер принес с собой свойственное завершению лета беспокойство: смутное и не дающее покоя чувство, что нужно торопиться.
— Что ты там делаешь? — крикнула из-за двери мать.
Она поправила норковую накидку так, чтобы карамельного цвета хвост прикрывал небольшую, величиной с монету, залысину в меху. На улице было не настолько холодно, но женщина всегда по официальным случаям надевала с пальто накидку. Это был подарок, который ей много лет назад сделала тетя Чувон, ставшая женой заместителя министра общественных работ. Тетя в юности была красавицей, настоящий цветок гибискуса: губки — как спелые вишенки, изящные, обрамлявшие личико локоны. В пятнадцать лет ее отобрали для участия в труппе «Киппымджо» — «отряде удовольствий», где продержали следующие десять лет. Девушка танцевала и всячески развлекала Великого Вождя Ким Ир Сена (и кто знает, что ей приходилось делать для этого). В двадцать пять, когда возраст начал поджимать и время для вступления в брак уходило, ее наконец сосватали за заместителя министра Чо Ки Юку. Он был на восемнадцать лет старше, но зато многое дал ее семье, в том числе доступ к заграничным предметам роскоши.
Мать Суджи надела черные туфли-лодочки и посмотрелась в маленькое квадратное зеркальце, висевшее на стене. Она провела пальцем по нижней губе, подправляя малиновую помаду, и в ожидании дочери повернулась к главной из трех комнат их квартиры.
Как и в большинстве домов, здесь у них почти не было ничего, кроме трех платяных шкафов с прекрасным лакированным покрытием и высокими дверцами, инкрустированными перламутром. На дверцах были изображены сидящие у реки женщины, одетые в традиционные одежды ханбок из струящейся ткани. Возле шкафов стоял круглый складной обеденный стол, также покрытый черным лаком с перламутром. В противоположной стороне комнаты помещались две аккуратные пирамидки из ярких красных и зеленых подушек для сидения на полу.
Суджа с разрумянившимися щеками и блестящими черными волосами, аккуратно свисающими вдоль лица, выпорхнула из ванной. Она схватила с крючка сумочку и надела однобортный, с высоким воротником жакет. Такой фасон пользовался особой популярностью у студенток. У Суджи он появился несколько лет назад и сейчас стал тесноват в плечах и груди. Но новый решили не покупать из-за недопоставок на государственных базах. Именно там умма покупала для нее одежду: школьную форму, жакеты и туфли — только так она могла быть уверена, что на дочери будут отечественные вещи Чосона.
Их с дочерью пригласили на торжественное открытие новой государственной базы, магазина под номером двенадцать, где они намеревались прикупить Судже новое пальто и, возможно, пару туфель. Что могло стать лучшим началом следующего курса в университете, чем покупка одежды на только что открывшейся государственной базе! Хороший знак на весь предстоящий год! В этом пальто дочь начнет взрослую жизнь и пойдет по стопам отца в своей журналистской карьере.
 
— Сегодня тебе тоже нужно брать книги?
— Они у меня с собой. — Суджа остановилась у зеркала, и мать оглядела ее с ног до головы.
— Может, купим заодно и туфли на каблуках? — спросила она.
— Туфли на каблуках… — тихо повторила Суджа, округлив глаза.
Такие туфли были частью гардероба работающей женщины и не относились к тем вещам, что обычно носят студентки. Суджа тут же представила себя в туфлях на каблуках и почувствовала гордость. Предложение матери было знаком доверия и редким случаем одобрения с ее стороны. До этой минуты Суджа и не задумывалась о том, что скоро ей предстоит выйти во взрослую жизнь, и мамины слова заставили ее осознать, как быстро пролетят оставшиеся дни студенчества.
Девушке нравилось в университете, и сейчас, перед началом предпоследнего курса, она поняла, что только-только научилась чувствовать вкус жизни. Ей нужно было еще столько всего попробовать, так что, определенно, покупать туфли на каблуках было преждевременно.
Умма испытующе смотрела на дочь.
— С помадой перестаралась, — резюмировала она.
Суджа снова взглянула в зеркало:
— Нормально.
— Сотри. — Умма открыла сумочку и оторвала кусочек от газеты, которую всегда носила с собой.
— Не буду. — Девушка протиснулась мимо матери.
— Как ты смеешь так со мной разговаривать?! Где ты научилась такому тону?
Мать последовала за дочерью. «Этой девчонке все сходит с рук!» Она сунула газету обратно в сумочку, положив ее рядом с маленьким белым пригласительным билетом, и застегнула замок.
— Я взрослый человек, и это современный стиль общения. — Суджа нетерпеливо отбросила назад волосы, дожидаясь мать у лестницы. — Ты всегда говоришь мне это про помаду, хотя я крашу губы даже меньше, чем ты.
Мать строго посмотрела на Суджу.
— Ты ведь хочешь не красотой выделяться, а чтобы замечали твой ум, — резким тоном проговорила она, но слова повисли в воздухе, поколебав всю ее решимость.
Почему бы ей прямо не объяснить Судже причину придирок к ее внешности? Хотя пока она не решалась говорить вслух о своих опасениях из страха придать им еще большую значимость. Вместо этого она старалась не подчеркивать красоту дочери, когда та была еще маленькой: покупала ей простую одежду и никогда не украшала волосы вычурными заколками. А когда Суджа достигла половой зрелости, постепенно отвадила ее от занятий гимнастикой и танцами, хотя девочка была капитаном в обеих командах. Дочь была талантлива и красива, а потому ее могли заметить вербовщики Великого Руководителя. И если бы девочку выбрали, отказаться было бы невозможно, так что для Суджи лучше, чтобы ее и вовсе не замечали.
Но теперь, когда дочь перешла на предпоследний курс, мать могла вздохнуть свободнее и позволить себе хотя бы в некоторой степени испытать чувство гордости и удовлетворения. Ее дочь благополучно подошла к порогу взрослой жизни и поэтому заслужила туфли на каблуках, самые красивые, раз уж ей приходится отказываться от косметики и ходить, не поднимая головы.
Умма проскользнула вслед за Суджей через двери вестибюля, и они зашагали в ногу по улице Ким Хен Чжика — мать и дочь, вылепленные из одного теста: одинакового роста и стройного телосложения. Мать несла себя с осторожным достоинством. Каждое ее движение было выверено и изящно, лицо слегка нахмурено от сосредоточенности. Суджа со свежим личиком вышагивала упругой походкой гимнастки, с трудом сдерживающей энергию. Отправившись вместе с матерью в этот важный поход по магазинам, она чувствовала, что в ее жизни начинается новый этап, в котором все было на своих местах: девушка знала, кем станет, у нее был любимый мужчина — Чин, за которого она выйдет замуж. Они будут жить в Пхеньяне, в квартире недалеко от ее родителей. Все складывалось прекрасно.
Держась за руки, мать и дочь повернули на улицу Кымгансан и подошли к проулку, где располагался черный рынок — Большой Чангмаданг. Раньше это был самый крупный рынок Пхеньяна с многочисленными рядами деревянных прилавков, за которыми торговцы продавали бог знает где добытое добро — от чистого белого риса до хлопчатобумажных носков, дождевиков, крысиного яда, китайской утвари ярких цветов и стеганок. Даже пиратские диски с южнокорейскими мыльными операми там имелись.