Беглецы

Чин вышел со станции, перекинул сумку через плечо и направился к многоквартирному дому, в котором жили родители. Солнце уже садилось, когда он подходил к зданию, но возле того почему-то толпился народ. «Неужели здесь решили разбить рынок», — успел подумать Чин. Но, подойдя ближе, он не увидел ни чанов для готовки, ни покрывал или кусков картона, на которых обычно раскладывают товары. Что-то было не так. Он заметил, что люди стоят в домашних тапочках и с наспех наброшенными на плечи свитерами. Парень прибавил шагу и стал проталкиваться через толпу в поисках родных.
Родители и сестра Ённа сидели на корточках на земле, засунув руки между колен, чтобы согреться.
— Чин! — воскликнула мать, завидев сына.
Они с Ённой подбежали и обняли его, и он крепко прижал их к себе.
— Умма, мама, как я рад тебя видеть. Ённа, как ты? — проговорил он, потирая им плечи, будто стараясь согреть. Чин заметил, как обе они исхудали, и почувствовал укол вины. Он взглянул на отца и приветственно кивнул: — Аннёнхасэё! Привет!
— Аннён. — Пак холодно посмотрел на сына. С тех пор как Чин получил стипендию, Пак перестал понимать, как разговаривать с парнем. Отец гордился достижением наследника, но в то же время видел, что Чин меняется, отходя от семейного уклада, и, будучи главой семьи, воспринимал это не иначе как вызов. — Вот ты и здесь. Как добрался? — Отец старался, чтобы голос не выдавал его настороженности.
— Хорошо, — ответил Чин и огляделся. — А здесь-то что творится?
— Рейд идет, — прошептала Ённа, а потом принялась рассказывать, как полицейские ворвались в дом и велели всем выметаться вон.
Перемещаясь от одной квартиры к другой, они будто играли в спортивную игру и перекрикивались между собой, как футболисты на поле. «Ребят, вы что, всё еще на втором? Почему не поднимаетесь?» — кричали они, и в окнах квартир то появлялись, то исчезали из виду их прыгающие вверх-вниз фуражки.
Чин посмотрел наверх и с волнением обнаружил, что полицейские добрались до родительской квартиры на пятом этаже. Каждая семья прятала в доме что-нибудь ценное: тайник с запасом провианта на черный день, фамильное золото… И Чин не сомневался, что у матери тоже где-то припрятаны ценности: она была из тех женщин, что всегда оставляют что-нибудь про запас.
«Во имя Великого Руководителя! — взмолился Чин, — пусть они пройдут быстро и ничего не обнаружат!»
Полицейские медленно поднялись на шестой этаж, затем еще выше. К семи вечера они закончили обход десятого этажа и уехали, вытащив свои дубинки из дверных ручек и разрешив жильцам вернуться в квартиры. Чин с семьей поднялись по темной лестнице и обнаружили, что дверь их квартиры приоткрыта, а по бетонному полу разбросаны кастрюли и столовые приборы. Кособокие дверцы гардероба в гостиной распахнуты, и постельное белье с одеждой выброшены на пол.
Умма упала на колени и принялась рыться в гардеробе, с остервенением перетряхивая простыни и отшвыривая подушки, набитые гречишной шелухой.
— Забрали, ничего не осталось! — Она рухнула на кучу белья и, замолотив по ней руками, зарыдала.
— Что такое? — Чин присел рядом с матерью и робко коснулся ее волос.
Они так поредели, что сквозь тщательно уложенные локоны с химической завивкой просвечивала кожа. А ведь маме всего пятьдесят…
Ённа подошла к брату и прошептала:
— Они забрали нашу кукурузную муку.
Глаза Чина округлились.
— Аппа! — позвал он.
Пак, прислонившись спиной к стене, стоял неподвижно, сжав кулаки так, что большие пальцы оказались внутри, и молча смотрел на жену. Ённа опустилась на колени подле матери, и по щекам девушки заструились слезы.
Чин снова взглянул на отца, ожидая его реакции. Ему хотелось встряхнуть аппу, заставить его действовать. «Скажи маме, что ты найдешь еще еды. Скажи ей, что у нас дома безопасно, что в нашей жизни не все так плохо. Скажи что угодно. Соври! Ты — глава этой семьи, так сделай что-нибудь!»
Но отец пребывал в каком-то оцепенении и молча наблюдал, как рыдают жена и дочь. Наконец Чин наклонился к ним и прошептал сестре на ухо:
 
— Придется мне что-нибудь придумать.
— Что ты можешь придумать? Ты даже не живешь здесь больше. — Она посмотрела на брата.
С этого ракурса Чину стало заметно, как впали ее щеки, а руки стали худыми, точно у ребенка. Он отвернулся, сгорая от стыда. Пока его родные умирали с голоду в Янгдоке, он получал ежедневные пайки в университетском кафетерии. Это были обычная ячневая или кукурузная крупа или капуста, но все же он мог питаться. А у его матери и сестры условия жизни стали еще хуже.
Чин вынул из рюкзака два маленьких пакетика с ячневой и кукурузной мукой и положил перед матерью:
— Умма, вот немного провизии для всех.
— О, Чин, — всхлипнула она, — не стоило.
Сын наклонился к матери и обнял ее, накрыв собой худую согнутую спину. Он вспомнил, как она держала его на руках и пела ему песню о Великом Руководителе: «Нет родины без тебя!» Каким прочным и безопасным казался ему мир в то время. Теперь она стала маленькой, гораздо ниже, чем была тогда, и такой хрупкой.
Мать положила свою ладонь поверх его и долго так держала. А когда убрала, в ладони Чина остался маленький бархатный мешочек. Она сжала пальцы сына вокруг этого мешочка. Чин заглянул внутрь и увидел нефритовое ожерелье в виде глотающего собственный хвост дракона. В его пасти поблескивал небольшой бриллиант. Давным-давно мама показывала ему это ожерелье и рассказывала, что оно принадлежало ее матери и его удалось сохранить в семье во время японской оккупации и Корейской войны. Свернувшийся в кольцо дракон символизировал баланс во Вселенной, гармонию между инь и ян.
Чин посмотрел на мать.
— Что мне с ним делать? — спросил он.
— Возьми его. Здесь от него нет проку. Продай в Пхеньяне и купи на эти деньги учебники, иначе они все равно найдут его во время следующего рейда.
Чин покачал головой:
— Нет, я не могу его взять. Пусть останется здесь.
— Возьми, — настаивала мать. — Говорю же тебе, они найдут. А если ты его заберешь, он не пропадет.
Чин не знал, что сказать. Он обвел взглядом комнату, в которой царил страшный беспорядок, и, заметив кучку высыпавшихся из миски раковин, вспомнил, как легко раньше можно было найти улиток. Но это было давно, а с тех пор, как наступил голод, улитки тоже стали большой редкостью.
— Мы должны что-то с этим сделать, — обратился Чин к аппе.
Отец тяжело вздохнул:
— А что мы можем сделать? Они ведь полицейские.
— Это же было явно не санкционировано!
— Именно это они и делают.
— Ты что, хочешь сказать, что они уже делали так раньше? — Чин взглянул на отца, потом на Ённу.
Но они молчали.
В приступе гнева Чин метнулся к двери и выскочил в неосвещенный подъезд. Темнота тяжелой пеленой сомкнулась вокруг него, и в этой темноте слух различил доносящиеся из-за других дверей плач и стенания. Ограбили не только его семью.
Чин стал продвигаться по коридору, касаясь пальцами стены, и, когда его рука повисла в пустоте, понял, что достиг лестницы. Здесь, как и в коридоре, ничего не было видно, но его тело помнило эти ступени, по которым он столько раз сбегал и поднимался, когда был мальчишкой. Чин побежал вниз, перескакивая длинными ногами через две ступеньки, и, быстро преодолев все пять пролетов, выскочил из подъезда на ночную улицу.
Запахивая на ходу куртку, он помчался к главной дороге. Его кулаки сжимались и разжимались, а ботинки с силой обрушивались на асфальт. Друзья подсмеивались над тем, как двигались его длинные ноги и вихлялись бедра во время бега. Но пусть это и вызывает у кого-то смех, главное, черт побери, что он сейчас бежит!
Вначале Чин несся, не разбирая дороги, но постепенно его сознание начало цепляться за знакомые ориентиры. В детстве они с друзьями метались по здешним улицам, словно крысы в поисках лучшей сточной канавы. И теперь он снова окунулся в этот город с его сбрызнутым дождем бетоном, выцветшими серо-голубыми зданиями и широкими бульварами с неровно подстриженными деревьями, кору которых начисто ободрали; с разрастающимися полчищами попрошаек и сирот-беспризорников; с едким воздухом, когда-то вбиравшим в себя копоть сталелитейного производства, а ныне серым от дыма горящих бочек; с покрытыми ржавчиной зелеными российскими грузовиками ГАЗ-31, которые теперь ездили на древесном топливе вместо бензина; со всей его загазованностью, гнилью и ветхостью. Но именно этот неприглядный вид города и играл роль сердечной мышцы, питавшей стремления Чина вырваться в другой мир.