Возьми меня в долг (СИ)

— Не советую сыпать ругательствами, — предупреждает грозным тоном. — Я не обещал. Сказал, что возможно.
Я хочу расплакаться. От всей души.
Он опять играется со мной и заставляет ненавидеть себя и свои действия.
И делает это ещё раз, когда накрывает пальчиками моё горячее лоно, а я неосознанно толкаюсь ему навстречу.
— Ну, пожалуйста, Рихтер…
— Не так, — машет головой на мои мучения. — Назови меня по-другому.
Пальцы кружат у входа, и я закрываю глаза. Кусаю нервно губы. Облизываю их и мечтаю, чтобы пальцы вошли в меня.
И он делает это. На две фаланги. И я тут же пытаюсь сжать ноги вместе. Но не могу! Его тело мешает.
— Александр? — мне опять плохо. И если поток возбуждения начал отходить, то сейчас, когда он снова управляет мной своими пальцами… я опять разжигаюсь.
— Не так, — качает головой. — Подумай ещё.
Я разочарованно постанываю и отворачиваюсь. Прикусываю губу чуть ли не до крови. Потому что прекрасно понимаю, ЧТО он хочет услышать. А я не могу перебороть себя.
Хотя, мне кажется…
Я готова сейчас на всё.
Лишь бы он перестал дразнить меня.
Я уже поняла, что Алекс чувствовал, когда я… отсасывала ему под столом.
— Господин? — выдавливаю из себя, понимая, что проиграла в очередной раз. К чёрту, подумаю об этом потом…
— Умница, — похвально отзывается. А у меня всё внутри растекается от удовольствия. Всего лишь одно слово, но что я получу в ответ…
Ощущаю тёплое дыхание над своим ухом и еле слышу из-за дурмана похоти этот тихий, искушающий голос.
— А теперь скажи полностью… «Я хочу, чтобы вы трахнули меня, господин». Несколько слов, Виола, и ты получишь желаемое. Ну же.
Я смотрю в стену через мутную пелену и, не зная, что творю под его умелыми движениями, шепчу:
— Я хочу, чтобы вы меня трахнули, господин…
Я не верю, что говорю. Но мне сейчас так херово. Всё равно. До всхлипов и слёз.
Проворные пальцы отстраняются, а хватка на запястьях слабеет.
Неужели… Он опять поиздевался надо мной?
Поворачиваю голову и с надеждой смотрю в его лицо. Хочу заглянуть в его глаза. Увидеть истинные эмоции. Восторжествует? Или же?…
Но я не успеваю.
Прикрываю глаза и распахиваю рот в немом крике.
Он входит в меня быстро, без предупреждения. Двигается резкими толчками, пока я выгибаюсь и сминаю руками плед, который он сбросил с меня.
И растворяюсь.
Столько мучений, всего минута, и я…
Взрываюсь.
Как бенгальский огонёк, искрящийся вокруг.
Издаю громкий стон, после которого мне будет очень стыдно. Но сейчас я не могу…
Прикрываю глаза, сжимаюсь и медленно умираю, когда чувствую Рихтера в себе. Острее, глубже. Только сейчас понимая, насколько мы с ним близки….
Дыхание сбивается, а я не могу и пошевелиться. Мышцы продолжают медленно сокращаться, обхватывая Алекса.
Стыдно. Очень стыдно.
Будет. Потом… А сейчас мне наплевать. Потому что я так устала, что не могу и пошевелиться.
Я, чёрт возьми, готова заплакать от этого горения внизу живота и между ног, от которого избавилась. Наконец-то.
И мне сейчас так приятно, что я выживаю из ума.
— Спасибо, — приоткрываю глаза и поглядываю на Алекса, который всё ещё во мне. Не выходит. Только прожигает взглядом, пока я пытаюсь прийти в себя. Отдышаться.
Собраться. Встать и уйти отсюда, чтобы не сгореть со стыда.
Но сил нет.
Мне хватает несколько секунд, чтобы впасть в лёгкую дрёму. Чувствую… Я больше не встану. Не смогу.
Ничего. Раз Рихтер такой привередливый и не терпит женщин в своей кровати… Спихнёт меня на пол.
Хоть я и доказала сама себе, что слова Оливии — пустой звук.
А пока…
Я неосознанно засыпаю с горячим телом, которое по-прежнему не выпускает меня из своих тисков.
Но перед этим… слышу тихие, глубокие слова:
— Я даю тебе месяц, который ты просила. Но…
Не могу. Не успеваю. Довольная проваливаюсь в темноту.
  
Глава 26
 
Я открываю глаза и на ощупь ищу плед рукой. Поджимаю под себя коленки и не понимаю, почему так холодно. Смотрю вверх — окно закрыто. Странно.
 
В чём тогда проблема?
Кондиционер, вроде, тоже не работает. Я его не включала. Солнышко светит в окно, обозначая, что сейчас раннее утро…
Смотрю на настенные часы.
А их там нет.
Странно.
В моей комнате… Точнее, в той спальне они были.
Опускаю взгляд на тумбу и смотрю на электронные. Не знаю, откуда они здесь, но ладно. Меня сейчас очень сильно волнует, почему зуб на зуб не попадает, и почему меня трясёт.
И даже то, что сейчас восемь утра, и я должна уже убирать кухню… Не сильно меня беспокоит.
Я всё же нащупываю плед. Нет, это одеяло. Которое я не могу задрать до подбородка из-за массивной руки, покоящейся на талии.
Холодно жутко.
Ворочаюсь и не понимаю, откуда взялась эта рука. Сон, что ли?
— Перестань, — разносится недовольно над ухом. — Спи. Сегодня выходной.
Д-да…
Н-наверное…
В-выходной… Хотя, не припоминаю его в нашем договоре.
Так, погодите…
А кто это сказал, если я в своей комнате должна быть одна?
— Алекс? — мямлю, не понимая, что происходит. Осматриваюсь по сторонам и всё же кое-что осознаю… Я по-прежнему в его комнате.
Значит, Оливия точно соврала. Но зачем? Знала, что я подслушиваю? Странная всё же женщина.
— Я ведь говорил тебе так не называть меня, — бурчит. Зарывается, кажется, носом в мои волосы и касается шеи. Проникает ладонью под одеяло и скользит по плоскому животу вниз. — Ты всегда такая горячая по утрам?
Это должна быть пошлая шутка, но вот мне сейчас не до смеха.
— Мне холодно, — трясусь и не чувствую пальцев ног и рук. Они словно заледенели. В морозильнике лежала, что ли, всю ночь?
Натягиваю на себя одеяло и укрываюсь с головой, несмотря на шаловливую руку, которая ныряет между плотно сжатых ног. Я как эмбрион в теле матери.
Чужая ладонь до намеченной точки не доходит. Останавливается.
И я не сразу сквозь какой-то туман слышу обеспокоенные слова Рихтера:
— Блять, да ты же вся горишь…
Ага… Горю. Но в то же время трясусь от озноба.
И всё из-за глупого бассейна с холодной водой и одного недовольного урода, что из-за обиды столкнул меня в неё…
* * *
Я всё ещё не могу согреться. Температура херачит под тридцать девять. И я понимаю, как врач, что сейчас мне необходим постельный режим, но…
Я не хочу.
Потому что Алекс оставил бы меня в комнате и вызвал врача. Но я воспротивилась. Со мной всё нормально. Обычная простуда.
Мне не нужны лишние слухи, что-то вроде того, что я не работаю и нахожусь в этом доме. Никто не знает, что я и так иногда здесь ночую. Не по своей воле. А что же разлетится по дому, когда ещё и эта информация расползется? Нет уж.
Я уже выпила жаропонижающие. В работе не так сильно замечаю, что горю изо всех сил.
— Эй, ты в порядке? — мимо меня кто-то проходит. Не понимаю. Все голоса сейчас смешиваются. Что один, что другой — один и тот же.
— Да-да, — отвечаю, а сама работаю шваброй с тряпкой для окон. Встаю на носочки и достаю до верхней рамы. На стремянку лезть не стала, вдруг голова закружится.
Упасть — последнее, что я планирую сделать.
— Ну, ладно…
Пару минут, и я снова остаюсь одна. Отдыхаю некоторое время и, вдыхая свежий весенний воздух, перехожу к другому окну. Опять поднимаю свой инструмент.
Но только прохожусь несколько раз по стеклу…
Как перед глазами снова начинает всё плыть. Словно вода попала в глаза.
Крепче хватаю палку, чтобы не уронить её на себя. И не замечаю, как коленки подкашиваются, и я сама лечу вниз, ничего не понимая.
Ноги слабнут в один миг.
И я не жмурюсь, боясь, что на меня что-то упадёт. Потому что в этот момент мне настолько плевать…
Что я не замечаю железных, почти стальных рук, которые обхватывают меня за плечи.