Мастеровой (СИ)

– Значит, знания передаются, – заключил Друг. – Это хорошо – будет легче. А то времени в обрез.
– Почему?
– Война будет.
– С кем?
– Германией.
– Пусть попробует! – хмыкнул Федор. – Мы их враз!
– Шапками закидаем, – вздохнул Друг. – В моем мире тоже так считали. Мобилизовали унтеров, и – всех в строй. Было их так много, что на отделение приходилось по нескольку вместо одного[7]. В первых же боях положили цвет армии, а потом выяснилось, что солдат учить некому. Унтер – он важнее офицера, без него все сыплется. Тебя сразу призовут – запас первой очереди, и убьют тут же. Нам такой хоккей не нужен. Следует уцелеть и стране пользу принести. Понял?
– Да, – сказал Федор. – Смешно было слышать, как ты библиотекарю сказал, что в приюте языкам обучили. Не было того. В приюте было голодно и холодно. За малейшую провинность секли.
Он вздохнул.
– Не тушуйся, Федя! – ободрил Друг. – Мы им всем еще покажем. А сейчас неплохо б выпить чарочку и закусить.
Федор согласился и зашел в знакомый трактир – как раз показался на пути. Заказал селянку на мясном бульоне и котлету с кашей. Половой принес графинчик водки и наполнил из нее стопку. Федор влил жгучую жидкость в рот, крякнул и принялся за еду. Горячая, ароматная селянка проваливалась в желудок, наполняя рот мясным, острым вкусом. Опустошив миску, Федор налил еще стопку, выпил и принялся за котлету. Держа ее за косточку, обгладывал сочное мясо. За этим занятием и застал его городовой – тот самый, что приходил на завод. Зайдя в трактир, городовой окинул зал взглядом и решительно направился к Федору.
– Добрый вечер! – поздоровался с ним мастеровой и отложил котлету. – Присаживайся, Семеныч! Водки выпьешь?
– А давай! – махнул рукой городовой и устроился напротив.
Федор наполнил стопку из графинчика. Городовой взял ее двумя пальцами, посмотрел на свет и опрокинул в рот. Крякнув, разгладил усы.
– Закусить желаете? – спросил мастеровой. – Сейчас полового кликну.
– Сыт, – покачал головой Семенович. – Лучше скажи, где шлялся целый день? Заходил в казарму, а твои и говорят: как ушел утром, так и не появлялся.
– По Москве гулял, – пожал плечами Федор. – В цирк зашел на клоунов посмотреть. Лошадки там ученые. В трактире посидел. Что не так, Семенович?
– Пристав[8] наказал за тобой смотреть, – вздохнул городовой. – Не нравишься ты его помощнику. Говорит: дерзкий. А мне, понимаешь, делать нечего, как за тобой ходить. Сам-то знаю, что человек справный, ни в чем дурном не замечен, но начальству не прикажешь. Съехал бы ты, что ли?
– Эт куда? – удивился Федор.
– На другой участок. Я бы так и доложил: объект более не проживает. Пусть у других голова болит.
– Соглашайся! – раздался в голове Федора голос Друга. – Это выход. Здесь оставаться нельзя, но съезжать было подозрительно. Тут же сами предлагают. На заводе так и скажешь: полиция велела.
– Съеду, – сказал Федор городовому. – Сам думал взять расчет – мало платят. Добрый токарь на заводе сто рублев может получать, коли мастерством владеет.
– Вот и ладно, – обрадовался Семеныч. – Прощай, Федор! Благодарствую за угощение.
Он встал и пошел к выходу. Федор проводил его взглядом, после чего доел остывшую котлету и кашу. Расплатился и вышел из трактира.
– И куда поедем? – спросил Друга за порогом.
– В Тулу, – сообщил тот.
– Почему туда? – удивился Федор.
– Там Императорский оружейный завод, – объяснил Друг. – У меня есть, что им предложить. Мастеровых оттуда призывать не будут – в войну понадобится оружие.
– А возьмут? – засомневался Федор.
– Если правильно себя подать, – успокоил Друг. – Слушайся меня, и мы заставим это мир вздрогнуть!
[1] В то время в Москве было несколько полицмейстеров, подчинявшихся градоначальнику.
[2] На деле – губернский секретарь.
[3] В царскую полицию на службу брали мужчин ростом не менее двух аршин и 6-ти вершков – около 170 сантиметров по-нашему. Рост Федора приблизительно 167 см.
[4] В то время водка продавалась в бутылках емкостью 0,61 литра, а не 0,5 как сейчас. Она была с красной головкой и белой – двойной очистки. Стоила соответственно 40 и 60 копеек за бутылку.
 
[5] Книга дворянских родов с их гербами.
[6] Поплечник – товарищ, подручный (устаревшее). Слово сохранилось в белорусском и украинском языках.
[7] Факт из реальной истории.
[8] Полицейский пристав в царской России отвечал за порядок на вверенном ему участке.
  
Глава 3
 
Паровоз, пыхтя дымом из трубы, подкатил к Московско-Курскому вокзалу. Встал, лязгнув сцепками. Открылись двери вагонов, и на перрон стали выходить пассажиры. Из синих и желтых[1] – купцы, офицеры, чиновники и помещики. Шли дамы в шелковых платьях и шляпках. Из зеленых вагонов валил простой люд – мастеровые, крестьяне, женщины в платочках. На перроне стало суетно. Засновали носильщики с бляхами на груди, громко предлагая свои услуги, вопили разносчики, рекламируя немудреный товар: булки, пряники, леденцы. В толкотне и гаме никто не обратил внимания на мужчину, вышедшего из зеленого вагона. На нем был легкий бумажный[2] костюм без жилетки, косоворотка и кепка. На ногах – ботинки коричневой кожи. В руках он нес такого же цвета саквояж и чемодан. Пройдя перроном, Федор, а это был он, выбрался на привокзальную площадь и подошел к извозчику, грустившему на облучке. Причина грусти читалась без труда: денежных пассажиров расхватали конкуренты.
– Свободен, шеф? – спросил мужчина, ставя чемодан на землю. – Или ждешь кого?
Что такое «шеф» извозчик не знал, но вопрос понял. Опытным взглядом окинул вопрошавшего. Одет как мастеровой, но во все новое, саквояж и чемодан дорогие. Деньги явно есть.
– Двугривенный в любой конец, – буркнул хмуро.
– Дам три, если отвезешь к дому, где сдают квартиры, – пообещал потенциальный седок. – Только, чтобы дом хороший: водопровод, электричество, ванна и теплый клозет. И неподалеку от оружейного завода. Есть такой?
– Разве что на Миллионной, – почесал в затылке извозчик. – Доходный дом советницы Хвостовой[3]. Но там дорого.
– Ничего, – сказал мастеровой и забросил чемодан в коляску. Следом впрыгнул сам. – Трогай, шеф!
Дорогой они обгоняли пассажиров, решивших сэкономить на извозчике. Навьюченные сумками и узлами, они брели к городу[4], заняв всю дорогу. Извозчику приходилось покрикивать, чтобы расступились. Наконец, дорога освободилась, и коляска въехала в город. Седок молчал, хотя было видно, что в Туле он впервые. Такие обычно пристают с вопросами. Отвечать извозчик не любил – был из неразговорчивых. Если бы он слышал диалог, который шел в голове седока, то сильно удивился бы.
– Зачем гривенник переплатил! – возмущался Федор. – Он бы и за два отвез, а то и менее. Следовало торговаться. Все так делают.
– Успокойся, Федя! – отвечал Друг. – Привыкай жить по-новому. Мы с тобой не босяки с Привоза. Уважаемые люди, и должны вести себя соответствующе.
– А еще чемоданы эти, ботинки, костюм из чесучи, – продолжал ворчать Федор. – Ладно полотняный, в нем по летнему времени не жарко. Чесуча-то зачем? Шерстяной дешевле стоит. И какой! Из бостона.
– В шерстяном запаришься, – возражал Друг. – Чесуча легкая, пропускает воздух. Ваша нынешняя мода – телу смерть. Выходной костюм обязательно с жилеткой независимо от погоды. А коли жара? Да еще белье дебильное – кальсоны и рубаха. Взмокнешь. Маек и трусов нет.
– Это что? – удивился Федор.
– Легкое белье. Сорочка без рукавов и подштанники выше колена.
– Кожа от штанин зудеть будет, – не одобрил Федор.
 
– Если ткань шерстяная, – возразил Друг, – ну, а ноги потные. В чесуче не запаришься.
– Дом захотел дорогой, – не отстал Федор. – На хрена нам квартира? Ночевать можно и в гостинице. У нас места нет. Неизвестно примут ли и какое жалованье положат. Может, зря ехали.
– Предоставь это мне, – успокоил Друг. – На завод сразу не попремся. Оглядимся, знания подтянем. Для того и квартира. Ну, а деньги… Сколько из-под камня достал?