Волчий корень

— Прежде всего, Емельян Кондратьевич, я разбойника обязан допросить и узнать, куда он награбленное дел, — спокойно и рассудительно ответствовал тот, которого назвали Федором. Волкову сразу понравилось его лицо, спокойное, рассудительное, и взяли они его на дороге, если разобраться, здорово. Сразу видно, хорошо здесь с этим делом поставлено, ладно ребятки сработали, да и клетка для преступников, слава Всевышнему, не в холодном подполе, где человек первым делом себе все отморозит, а уж потом будет доказывать, что невиновен, а в натопленной избе.
— Ну, добре, добре. Допрашивай. Только чтобы потом непременно в воду, — снова заскрипело, но как-то по-другому. Со своего места Волков увидел, как любитель рыбной ловли вытаскивает тяжелое кресло и ставит его аккурат напротив решетки. Место в первом ряду, в замок Поенари несколько раз заезжали бродячие комедианты. Им выделялась целая зала, загоралось множество свечей, и слуги важно выставляли стулья, на которых зрители следили за историями олимпийских богов и богинь, сопровождаемых танцами и песнями.
— Назовись, разбойник, — спокойно начал Федор.
Не без удивления Волков заметил, что тот придвинул себе чернильный прибор. Очень интересно: значит, воевода или кто он тут, грамотен, без писца справляется.
— Я не разбойник, а честный человек. Пиши: Волков Юрий Сигизмундович.
— Колдун! Я же сразу все понял! Оборотень проклятый переродился! — подскочил на месте Емельян Кондратьевич, ткнув в сторону пленника суковатым пальцем, унизанным большим перстнем. — Вот ты скажи, негодяй, почто монаха загрыз? А еще раньше ребенка украл, слышь, Федя, твоего же сродника, между прочим. Что молчишь?
— Какого еще монаха? Какого ребенка? — опешил не ожидающий подобного напора пленник.
— Будто сам не знаешь?! — вскочил плюгавый. — Чернеца растерзал, дите малое загрыз. Сам убил, сам загрыз. Люди все видели. Пока ты тут отдыхал, приходили, на тебя, ирода, смотрели и сразу же опознали. Видели, как ты с покойником гутарил, а потом тайно поехал за ним и убил. Ладно, ты, Федор, поди, снова станешь тягомотную писанину разводить, только чернила переводишь. Пойду я. Как начнется потеха, зови.
Федор вздохнул, проводив торопыгу уставшими глазами.
— Кого убили? Кого загрызли? — Волков постарался повернуться на бок, чтобы видеть своего дознавателя. — Только давай по порядку. А то от вашей ласки у меня до сих пор затылок болит. Так кого зарезали-то?
— Сам будто бы не знаешь кого? — усмехнулся Федор. — Слышал ведь, люди видели, как ты с покойником на потакинском дворе беседовал. К чему теперь отпираться, когда живые свидетели?
— Очень интересно! — Волков напрягся и сел, веревки натянулись, больно давя на запястья, но это можно было пережить, теперь ему было просто необходимо смотреть в глаза вопрошающему.
— Али запамятовал? — Федор сделал удивленные глаза.
— Кабы я с одним с кем сегодня общался. — Он огляделся в поисках окна.
— Ночь уже, — понял его мысли Федор. — Вчера общался, вчера и убил.
— Кого? — снова спросил Волков.
— Я его не знаю. — Федор казался усталым.
— А когда убил?
— Ты убил, сам и вспомни.
— Не-а, я не убивал, но мог бы помочь. У вас тут, как я понял, произошло два убийства. Кого-то растерзали и кого-то загрызли. Какое первое?
— Первое — ребенка загрызли, но Емельян Кондратьевич напрасно на тебя это вешает. Ты в ту пору, скорее всего, еще не родился, а если и родился, то мамкину титьку сосал. Так что мы с тобой поговорим о зарезанном и растерзанном монахе.
— Все легче, — вздохнул Волков, пытаясь восстановить кровообращение в суставах. — В какое время?
— Ага, сейчас в холодную сбегаю, у покойника поинтересуюсь. — Федор поднялся и поправил полешко в печи.
— Да нет же, в какое время люди видели, как я разговаривал с покойным?
— Часа два было. — Федор подошел к столу и записал что-то.
— А в котором часу ваши меня взяли?
Федор молчал, и Волков сам сообразил:
— Смеркаться начинало, стало быть, около семи.
Федор кивнул.
Получается, что убийство произошло приблизительно с двух до семи вечера.
 
— Где его убили?
— Недалече от того места, где тебя споймали, в леске возле Покровского монастыря. — Теперь в голосе сельского дознавателя звучала заинтересованность.
— От двора боярина Потакина, где кто-то мог видеть, как я прощаюсь с двумя хлопцами, до того места, где вы меня нашли, час езды или около того. Я ребятам велел в Москву скакать, по дороге они должны были заночевать в Михайловке. У тебя карта есть?
— Я сам карта, — усмехнулся Федор.
— Места там людные или не очень, я хотел спросить, возле монастыря женского обычно днем много народу?
— Да какое там много! Считай, никого. Там, где твоего дружка зарезали, летом девки грибы да ягоды собирают. Зимой же рыбаки на каменке ловят, дрова могут привезти или еще за какой-то надобностью. Но обычно ни души.
— В два я их проводил, час до монастыря, вряд ли он бы там на снегу сидел, своей судьбы дожидался. Получается, что парня моего около трех зарезали. Мимо проезжал, лихие люди его заметили и напали. Если все было именно так — убийство произошло в три часа, — рассуждал Волков. — Я же, проводив ребят и взяв с собой восемь человек, отправился в Покровский монастырь. В три, когда убийство произошло, мы еще только прощались с Потакиным. Спроси, там подтвердят. Стало быть, никак убийцей быть не могу. В четыре или около того мы неспешно добрались до Покровского. Там я общался с игуменьей Евпраксией, сей факт она отрицать не станет, другие матушки меня тоже видели, правда, я с ними не разговаривал и, как их звать-величать, не знаю. С племянницей Евпраксии Ириной немного поговорил, но да вы, поди, свидетельство малолетки не примете. Парни мои в монастырской гостинице остались. Может, до сих пор там, может, сорвались меня разыскивать. Хватит вам свидетелей или еще кого вспомнить?
— С лихвой. — Федор почесал затылок и, подойдя к решетке узилища, отодвинул щеколду. Приблизившись к пленнику, развязал узлы на запястьях. — Однако покуда я тебя отпустить не могу, потому как, — он покосился на дверь, — Емельян Кондратьевич решил, что именно ты убивец, и коли я заместо тебя не хочу на корм рыбкам пойти, то придется тебе тут еще малехо поскучать, пока я слова твои проверяю. Это ведь ты, Юрий Сигизмундович, так гладко стелешь, мол, если парни от тебя выехали в два часа, а до монастыря час, стало быть, в три один из них здесь смерть принял, а в жизни-то оно не всегда так складно получается. Почему, скажем, ему было бы по дороге в трактир не заехать или, может, у него здесь сердешная привязанность? Или с другом поругался и вообще решил никуда не ехать…
— Государево дело! — Волков поднял указательный палец. — Должны были все, как велено, исполнить.
— Тогда так. — Федор морщил лоб, ища несостыковки в логике Волкова. — Если матушки подтвердят, что в четыре ты был в монастыре и потом сидел там до половины седьмого, то получается, что ты тут ни при чем. А коли не подтвердят, можно предположить, что ты убил и поехал своей дорогой, пока никто не заметил, вот тогда-то тебя наша стража и споймала.
— Хочешь сказать, что я в три выехал, час пути, убил в четыре, а потом еще три часа сидел в трех шагах от трупа, жопу морозил, дожидаясь, когда же вы наконец меня заберете в теплую камеру? Даже костер не жег, чтобы согреться. — Волков тщательно растер запястья, восстанавливая кровообращение, и только после этого развязал ноги. — Не глупи, воевода, матушки подтвердят, что я по государеву приказу монастырь посещал. Пошли кого-нибудь, как рассветет. Теперь о жертве. Если меня видели с двумя парнями, как я на потакинском дворе с ними прощался, и убитый один из них, стало быть, это либо, — он тяжело вздохнул, — Митка Холопов, либо Васка Безобразов. Хотя нет, Митка местный, даже если ты его не знаешь, кто-нибудь из твоих непременно бы вспомнил. Стало быть, Васка лютую смерть принял.
— Не знаю я и такого монаха, — удивился Федор. — Что он у нас делал?