Так кто же развалил Союз?

Но были причины и более глубоко порядка, которые я начал в ту пору отчетливо осознавать.
К тому времени наметилась совершенно новая политическая сила, которая валила до кучи Ельцина и Горбачева, левую (в нынешней терминологии − правую. − О.М.) оппозицию и власти предержащие, для которой все мы были «агентами империализма» вместе с «американским шпионом» Яковлевым и «главным немцем» Горбачевым! Это было, по сути, зарождение будущего Фронта национального спасения − через разочарованных русских в Прибалтике, через новую, полозковскую компартию, через неформальных «новых коммунистов», через реакционные профсоюзы, через чернорубашечников и так далее.
В отличие от большинства демократов я догадывался, что УГРОЗА ДИКТАТУРЫ ИСХОДИТ НЕ ТОЛЬКО ОТ ОКРУЖЕНИЯ «ГОРБИ», НО И ОТ НЕГО САМОГО (выделено мной. – О.М.) А это уже было по-настоящему страшно. Настанет момент, когда ему придется спасаться, и его выход через запасную дверь может иметь необратимые последствия.
Ведь теперь консерваторы в Верховном Совете, которым руководил хитроумный Лукьянов, в правительстве, в ЦК КПСС, в силовых структурах имели четко сформулированную радикальную идеологию. Идеологию «национального спасения». Кризис в экономике, национальные конфликты на Кавказе они использовали в своих интересах, шаг за шагом разрабатывая модель чрезвычайного положения, а по сути − будущего государственного переворота.
В этой ситуации маневрировать между правыми и левыми было уже невозможно.
Горбачев стоял перед ужасной необходимостью выбора.
А однозначный выбор лишал его основного оружия − оружия политической игры, маневра, баланса. Без этого свободного пространства для вечных обещаний, блокировки с различными силами, неожиданных шагов − Горбачев уже не был бы Горбачевым.
Зажатый в угол различными политическими силами, он выдвинул идею нового Союзного договора.
И сумел выиграть время».
В этом объяснении есть некоторое противоречие. Если в тот момент «явно наметилась совершенно новая политическая сила, которая валила до кучи Ельцина и Горбачева», считая их «агентами империализма», − это ли не повод для Ельцина объединиться с Горбачевым в противостоянии этой опасной силе? Однако Ельцин не развивает эту тему и начинает говорить о том, что «угроза диктатуры исходит не только от окружения «Горби» (и, надо полагать, не только от «новой политической силы». − О.М.), но и от него самого», то есть от Горбачева.
Впрочем, можно предположить, что это не противоречие, которое не заметил автор. Возможно, Ельцин в тот момент не считал возможным призвать Горбачева к совместному противостоянию «новой политической силе», поскольку не верил, что Горбачев способен сделать какой-то «однозначный выбор» и тем самым лишить себя главного, привычного оружия − «оружия политической игры, маневра, баланса».
 За эфир пришлось бороться 
Кстати, добиться телевизионного эфира Ельцину было нелегко. В тех же «Записках президента» он подробно рассказывает, как ему пришлось бороться за право выступить по телевидению:
«Вот как это случилось.
Приближался мартовский референдум 91-го, со страшной силой прогремели события в Прибалтике. Общество бурлило.
Для чего был нужен референдум, все понимали. Во-первых, чтобы придать легитимность чрезвычайному положению уже в масштабах страны (надо полагать, − чрезвычайному положению, или, по-другому, президентскому правлению, которое, по мнению Ельцина, собирался ввести Горбачев и его окружение. − О.М.) И во-вторых, чтобы получить «законное право» бороться с российской независимостью.
Каждый день телекомментаторы запугивали народ развалом Союза, гражданской войной. Нашу позицию представляли как чисто деструктивную, разрушительную. Пугать гражданской войной − это просто. По-моему, многие уже всерьез ждали ее. Поэтому я испытывал острую необходимость объясниться. Объяснить, что реформа Союза − это не его развал.
Но тут вдруг выяснилось, что никто выпускать меня в прямой эфир не собирается.
 
Начались игры с Кравченко, тогдашним теленачальником. То он не подходил к телефону, то выдвигал какие-то условия, то переносил дату записи. Продолжалась эта мышиная возня не день и не два. Естественно, я начал накаляться. Буквально каждый день со страниц разных изданий и в личных беседах демократы уговаривали меня пойти на компромисс с Горбачевым, не держать страну в напряжении. И тут я понял, так сказать, реально, какой компромисс мне предлагается, − компромисс с кляпом во рту.
Вся эта история стала достоянием газет, пресса подняла шум. Кравченко делал вид, что ничего не происходит − обычные рабочие моменты.
Результат получился как раз обратный тому, чего хотели блюстители государственных интересов: внимание к моему телеэфиру стало огромным.
Проблема была в одном: объяснить свою позицию предельно ясно, коротко, понятно любому человеку. Не извиняться, не занимать оборонительную стойку − это было самое важное в сложившейся ситуации.
Вот тут у меня и созрела эта мысль. Вы боитесь Ельцина? Ну так получите того Ельцина, которого боитесь! И я решил в очередной раз пойти вразрез с выработанным в обществе стереотипом.
«Стало совершенно очевидным, − сказал я телезрителям, − что, сохраняя слово «перестройка», Горбачев хочет не перестраиваться по существу, а сохранить систему, сохранить жесткую централизованную власть, не дать самостоятельности республикам, а России прежде всего… Я отмежевываюсь от позиции и политики президента, выступаю за его немедленную отставку…»
Ну вот, здесь еще одно объяснение − надо сказать, вполне убедительное, − той резкости, к которой прибег Ельцин: вы не даете мне выступить, вы боитесь меня, − так получайте!
Ельцин считал, что «в конечном итоге» это его выступление не осложнило, а разрядило обстановку в стране, хотя и «страшно оскорбило Горбачева».
Не уверен, что все согласятся с этой ельцинской самооценкой. Напряжение в стране возрастало.
 Аргументы Горбачева 
Что Горбачев мог в тот момент противопоставить происходившему на его – и не только его, разумеется, – глазах распаду Союза, помимо силовых мер, которые, как мы видели, оказались безрезультатными и только ухудшили ситуацию? Не знаю… Если бы «отмотать пленку» на несколько месяцев назад и все же принять экономическую программу, о которой они договорились с Ельциным, – программу «500 дней», – какая-то надежда остановить распад еще оставалась. Но теперь… Теперь Горбачев в основном занимался разговорами и уговорами… Заклинаниями.
На протяжении многих месяцев, с того самого момента, когда в воздухе стали витать угроза исчезновения СССР с карты мира, Горбачев неустанно, где только можно, выступал против этого. Его основные аргументы были в общем-то одни и те же, хотя произносил он их в разных комбинациях и в различной последовательности. Вот примерный перечень этих аргументов (он взят мной «навскидку» из выступления Горбачева на встрече с научной и творческой интеллигенцией Белоруссии 26 февраля 1991 года):
− …Неужели нужно еще раз вернуть государственность в состояние, напоминающее времена Ивана Калиты? Я сегодня сказал перед рабочими и повторяю здесь: не верю, что мы сможем так легко и просто разойтись, как кто-то думает. Собрались ночью, руки подняли, проголосовали, и все решено. Это была бы авантюра, а не политика. Дезинтеграция − вещь опаснейшая. Это путь к гражданским конфликтам, и я не знаю, как мы разберемся, где кому жить, где чьи границы проходят, что делать с теми 75 миллионами, которые живут вне пределов «своих» республик. Только безумцы могут подталкивать к этому… Мы видим, к чему ведут дезинтеграционные процессы. И если не остановим их, не удержим хозяйственные связи, которые уже в значительной мере порушены, то нас ждет спад производства со всеми вытекающими отсюда последствиями, прежде всего − социальными. За социальными могут последовать и политические, потому что народ больше не будет это терпеть… Дезинтеграция, распад хозяйственных связей, срыв производства приведут к тому, что потребуются вообще крутые меры… Из хаоса будут вырастать уже диктаторские формы правления.