Имя мое — память
— Мне бы хотелось прослушать экскурсию по особняку, — ответила Люси.
Женщина покачала головой:
— Боюсь, сегодня нет экскурсовода.
— Я думала, у вас проводятся экскурсии каждый день с десяти до трех. Наверное, мне лучше приехать завтра?
Женщина покосилась на другое крыло дома.
— Можете попытаться. По правде сказать, он приезжает когда захочет.
Люси не ожидала, что столкнется с подобной проблемой, но проблема обернулась удачей. Открыв кошелек, она достала десятифунтовую банкноту.
— Я студентка из Соединенных Штатов, изучаю английские сельские особняки. — Она протянула женщине банкноту. — Я и сама могу провести для себя экскурсию. Обещаю, что не натащу грязи и ничего не стану трогать.
Женщина помолчала.
— Ну, хорошо, — кивнула она, беря деньги. — Думаю, не будет вреда, если вы сами все посмотрите. Только не входите в комнаты с закрытыми дверями. И, как вы сами сказали, ничего нельзя трогать.
— Разумеется, — откликнулась Люси. — Я недолго.
— На обратном пути выйдете вот здесь.
— Да, конечно.
Женщина махнула рукой.
— Экскурсия начинается из магазина. Пройдете к задней части дома и войдете через двойные двери.
— Благодарю вас, — улыбнулась Люси.
На минуту задержавшись в магазине, она заметила, что вместе с почтовыми открытками и баночками с крыжовенным джемом там выставлена впечатляющая монография по истории особняка и сада. Она побежала обратно к фермерскому киоску и протянула женщине еще десятифунтовую банкноту.
— Мне бы хотелось купить это, — произнесла Люси, поднимая книгу.
Зажав ее в потных руках, она снова прошла через магазин и оказалась в доме.
«Господи, какой запах». Люси вошла в холл, и запах убедил ее в том, что она не могла знать этот дом по фильму или фотографии. Запах не был ни противным, ни приятным, просто пахло стариной. В нем не было ни одного определимого элемента — скорее всего, это была смесь сотен запахов, накопившихся за сотни лет, — но она безошибочно его узнала. Он подсказывал чувство, настроение, непонятную боль, исходившую из глубоко запрятанной, неизведанной части ее существа.
Люси догадывалась, что интерьеры дома были немного переделаны, но знала, как попасть к главной лестнице. Она проходила мимо знакомых комнат. У приоткрытой двери музыкальной комнаты помедлила. Взгляд остановился на чем-то вроде миниатюрного раскрашенного фортепьяно. Клавесин — неожиданно подсказало сознание. Неужели на нем играла Констанция?
Люси знала, что ей надо подняться в верхнюю комнату. Там ей, вероятно, придется задержаться, и она не хотела, чтобы следом за ней явилась дама из фермерского киоска. Она стала подниматься вверх по лестнице, предугадывая податливость и скрип каждой ступени. На стенах висели гобелены, за три столетия потускневшие от солнечного света и легкой пыли. Сквозь большое окно с грязными витражами проникал тусклый столб света. Люси представила, как стоит под этим столбом и разноцветные пятна света раскрашивают ее руки. Было ли это воспоминанием?
На площадке лестницы она повернула направо. А вот этот коридор выглядел так, как она ожидала. Окна, обрамленные толстым слоем штукатурки, рисунок паркета. Из коридора в комнаты вели несколько дверей. Ее комната находилась в самом конце. Стоя перед дверью, она вспомнила, что ей не разрешили открывать двери. Люси повернула ручку двери, и, к ее великому облегчению, дверь распахнулась. Она догадалась, почему эта комната не входит в экскурсию. Стены, хотя и потертые, все же сохранили старый желтый цвет. У одной стены была сложена мебель шестидесятых или семидесятых годов. Было там также несколько старых заржавевших садовых кресел, поставленных одно на другое. Комната красивой формы, с высоким потолком, но вся в пыли. Интересно, использовалась ли комната после Второй мировой войны в ином качестве, помимо склада мебели? Платяной шкаф, который Люси рисовала в своем воображении, был накрыт простыней.
Она повернулась к книжным полкам, закрытым испачканными листами пластика, шагнула к средней части трех блоков и отодвинула пластик в сторону. Ниже уровня глаз располагалась полка с парой корзин и несколькими книгами. Люси сдвинула книги в одну сторону. Как она и предполагала, шкафчик находился за ними.
Люси положила монографию на полку. Потом трясущимися, черными от сажи руками повернула плоскую задвижку и открыла дверцу. Она заглянула вовнутрь, но из-за плохого освещения ничего не было видно. Люси боялась просовывать туда руку.
Она почувствовала, что у нее болит горло и она едва дышит. Люси просунула руку вовнутрь. Поначалу она ничего не нащупала и расстроилась. Там ничего не было. Просто старое дерево и пыль. Какая неудача. Какое разочарование.
Она просунула руку глубже. У задней стенки шкафчика застрял сложенный в несколько раз листок бумаги. Люси осторожно взяла его и вытащила. Потом несколько мгновений подержала в руках, закрыв глаза. Хотелось одновременно и спрятать листок, и бережно развернуть, узнав его секреты. Вот оно, письмо. Пожелтевшее, выцветшее, но прекрасно различимое, написанное твердой рукой и кое-где украшенное завитушками. Люси увидела подпись Констанции. Она словно ощущала перо в ее пальцах. Это была рука печальной, но решительной девушки.
Люси села в центре комнаты и стала читать письмо. Просматривая первые слова, она утирала слезы почерневшими от сажи руками.
Чтобы продолжить, ей пришлось призвать все свое мужество. Для нее открывалась новая вселенная. Теперь она оказалась в ней, и пути назад не было. Это был мир, в котором можно вспоминать события, случившиеся с тобой до рождения. Это был мир, в котором можно общаться с самой собой даже после смерти и снова и снова влюбляться в человека, которого не знаешь.
«Прошу тебя, верь ему. Открой ему свое сердце. Он может сделать тебя счастливой. Он всегда любил тебя, и ты когда-то всем сердцем любила его».
Бельгийское Конго, 1922 год
Констанция, лежа в лихорадочном бреду, всматривалась в полутемную комнату. Облако лихорадки окутывало ее плотнее и заботливее, чем ярды москитной сетки. Ей грезилось, что это та самая лихорадка, которая вилась вокруг Дэниела и унесла его прочь, и эта лихорадка может каким-то образом отправить ее туда, где сейчас он.
Она слышала, как, готовясь к ежедневному труду по спасению душ, суетятся вокруг нее коллеги-медсестры и монахини, но она оставалась в постели. Перед тем как уйти, каждая одарила ее подбадривающим взглядом. Констанция пожалела, что в отличие от них не возлагает надежд на свою жизнь. Сестра Петра пощупала ей лоб и ушла, оставив стакан воды. Ей назначили стандартное лечение. В то время этот тип малярии трудно поддавался лечению.
Констанция находилась в Леопольдвилле уже почти два года. Получив диплом медсестры через полгода после окончания войны, она вскоре уехала в Африку в составе группы, в которую входили сестра Джонс и два врача из Хастонбери. Иные добрые души отличаются неутолимой страстью к исцелению и спасению людей, и ей нравилось причислять себя к ним, но она подозревала, что мотивы у нее не такие простые. Здесь же, пока не заболела, Констанция была занята каждую минуту. В госпитале повсюду царила суета насущных дел, а по ночам в общей спальне рядом с ней спали добрые души. Ей необходимо было спрятаться от многочисленных призраков Хастонбери: матери, брата, опечаленного и обманутого в своих ожиданиях отца. И, конечно, Дэниела. Ей казалось, она не сможет больше выдержать пребывание дома.
Дэниел опередил ее примерно на три года. Это не так уж много. Размышлять о смерти было не так страшно, зная, что отстанет от него ненамного.
Она понимала, что думать так не следует. Ей было всего двадцать три года. Жизнь не получилась такой полной и счастливой, как хотел Дэниел. На нее навалилось одиночество и никак не отпускало.
В своих лихорадочных грезах Констанция часто представляла, какой станет в новой жизни. Ее это не отталкивало, а скорее волновало. Где она появится, как будет выглядеть? Неужели Дэниел действительно найдет ее, как обещал? Сможет ли он любить ее? А если у нее будут бородавки на носу, или неприятный запах изо рта, или она станет брызгать слюной при разговоре?