Путь океана: зов глубин (СИ)
О разбитой мечте де Круа смолчала. Она жевала, с трудом сдерживая слёзы.
Нежная ветчина с пряным посолом приятно соседствовала с тонкой сладостью сочных томатов, а с хлеба были обрезаны корки настолько, чтобы не царапать и без того измученную гортань. Густая капля раскушенных икринок солоноватой влагой и ненавязчивым рыбным оттенком вкуса придавала продуманную гармонию закуске.
Марсий хмуро пил чай.
— В Вердене, где бы я ни пела, я никогда не видела мужских слёз. А эти люди смогли настолько вчувствоваться… Хотя казалось бы, третье сословие, простые мореходы. Вы же — не видите в них людей…
— У вас чистое сердце, Селин.
Марсий смотрел в чашку и размышлял вслух.
— Вы женщина, чувствительная и благородная. И мне хватает воображения представить, что вы увидели на палубе сегодня. Но уверяю, я не мог поступить иначе. Подчинённый или раб — неважно, принимает на себя некоторые обязательства. И подумайте только, если они неподобающим образом к ним относятся, — могут погибнуть все. Вчера, в шторм, мне в одиночку пришлось делать почти всю работу за них. И может быть, если бы каждый занимался своим делом, с вами бы не произошло… всё это. Вы даже не можете представить, какое это чудо, что вы вообще сейчас со мной говорите, а не кормите каких-нибудь тварей на дне… И более того, мы все уже могли бы там оказаться. Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему я устроил им показательную порку?
— О, вы оправдываетесь? Ничто не способно объяснить ни рабство, ни скотское отношение к людям! Даже во имя высоких задач!
— Но помилуйте, как же тогда вы предлагаете держать субординацию, если без наказаний⁈.. Им же только дай волю, этому сброду… Уважение и послушание приходится выбивать силой.
— Страх — далеко не лучший инструмент для контроля. Я в этом убедилась воочию. Вам меня не изменить мое мнение, капитан.
— Да я и не пытаюсь!
— Вот и не надо. Однако вам точно следует сменить тактику. Действовать помягче…
— Ну уж нет!.. — он задумчиво потер подбородок. — Впрочем ваша взяла. Никаких плетей. В следующий раз тунеядцев сразу буду отправлять за борт на корм глубинникам. Все равно от них, дармоедов, толку ноль. Хм… никогда не видел глубинников в этих водах, кстати. А вы хоть понимаете, насколько вам повезло не просто не утонуть, но и не быть съеденной? — Они большие, да. Но я не чувствовала угрозы в них. Это же явно ощущалось, что они не на охоте. — Селин вопросительно посмотрела на Марсия.— Разве нет?
— Кто их знает… Но я слышал, что куча невиданных тварей обитает как раз на Да-Гуа. Никогда там не был, но видел парочку их шкур на каком-то из рынков. Жуткое зрелище. И столько слухов ходит об острове. Один страннее другого.
— Какие же?
— Оборотни, например. Люди, что превращаются во всяких тварей. Слыхали?
Де Круа лишь закатила глаза и шумно выдохнула. Марсий едва заметно улыбнулся и развалился на сидении. Тень его сдержанной улыбки снова вызвала смутное желание ответить тем же, но она не стала.
За окнами вечерело. Синева неба утопала в розовеющем закате и отбрасывала на волны чудные сиреневые оттенки.
— Кстати, вы же в курсе, что по прибытии на Да-Гуа я остаюсь при вас на некоторое время?
Селин как будто снова погрузилась в холодную воду за бортом. Ах вот оно что. Марсия действительно назначили контролировать исполнение гильдейских наказов. Она отстранилась от стола и рассеянно произнесла:
— Вот так новость… Кстати я не поблагодарила вас за кушанье и за то, что спасли меня…
— Нет, не поблагодарили, — Марсий довольно жмурился, как сытый кот на солнце.
— Так вот и не стану! — она вышла из-за стола и наградила озадаченного капитана холодной улыбкой, — Вы всего лишь хорошо делаете свою работу, господин надзиратель. Так держать!
С этими словами она направилась к выходу.
22. В ИЗГНАНИИ
В лорнете с треснувшим стеклом, укутанная в ветхую шаль, Мадам Моник дремала за прилавком среди стен, полностью состоявших из ящиков с чаем и кофе.
Звякнул и оборвался звонок. Дряхлая дверь скрипнула на проржавевших петлях.
Она привстала и подслеповато сощурилась на двоих незнакомцев.
Один — высокий, но ссутулившийся, с косматой бородой, в потёртом бушлате с чужого плеча и в чёрной треуголке без опознавательных знаков. Другой — рослый чернокожий детина с ранами от колодок на руках и в вонючих лохмотьях, таращился на пожелтевшие надписи на многочисленных коробочках и хмурился, силясь прочитать буквы. Ошиблись дверью? Случайных людей в её лавке никогда не бывало.
— Чаю вам? — с подозрением спросила Мадам Моник.
Дрожащая рука под прилавком уже сжимала рукоять тяжёлого пистолета.
— Завтрак пополудни и кофе с молоком, Мадам Моник, — спустя тягучие минуты прозвучал смутно знакомый, но глухой голос. — Буду у себя, и меня ни для кого нет.
У неё задрожал подбородок.
Неопрятный посетитель сдвинул треуголку. На обветренном лице с расписными скулами показались знакомые, когда-то живые, глаза. Густо подведённые сурьмой.
Пистолет громко стукнул об пол.
— Капитан Вит… — Пухлая рука в старенькой митенке прикрыла раскрывшийся было рот.
— Тщщ.
О прилавок коротко звякнул маленький тяжелый кошелёк. Очевидно, больше у него сбережений не было.
— Сударыня, вы нисколько не изменились. А меня, как вам скорее всего доложили, изрядно потрепало, — после некоторого молчания добавил незнакомец и зашумел в углу, возясь с ковром. — Не утруждайтесь, я всё помню.
Едва захлопнулась крышка подпола, Мадам Моник вынула из амбарной книги газетную вырезку с объявлением о казнях преступников, где в длинном списке имён значилось жирно обведённое грифелем «Витал Агилар».
На рыхлую бумагу упали две крупные капли и оставили серые пятна.
Подобрав юбки, лавочница спешно вылезла из-за конторки, перевернула табличку на двери словом «Затворено!» кверху и засеменила прочь, к трактиру.
Уж поди за долгую жизнь она знала, как тяжко мальчикам делать дела на голодный желудок.
* * *Затхлая мастерская пахла прогорклыми маслами.
Плоские ноздри Джу тревожно внюхивались, пока сам он больным псом в поиске тихого места ходил туда-сюда. Витал без слов махнул на брошенный в углу пыльный матрас, куда великан рухнул и сейчас же захрапел.
Он не стал смотреть на нетронутые картины, точно такими же рядами стоящие вдоль стен, как и в тот день, когда он покинул это место навсегда. Заложив руки за спину, Витал скрипел рассохшимися половицами вокруг чего-то огромного, накрытого куском пыльной парусины. Сдернуть ткань будто что-то мешало. Витал и так знал, на неотёсанных высоких козлах перед ним всё так же, как и прежде, возвышалась огромная заготовка носовой фигуры для «Крылатого Марлина». Корабля, которого у него больше нет.
Аккуратно снял треуголку и бушлат и повесил на гвоздь.
Закурил.
В углу под ветошью обнаружился поясной набор с инструментами. Он в последний раз посмотрел на складки ткани, осторожно взялся… Но отпустил тяжёлый край.
* * *Следующим же утром страшно занятая Мадам Моник извела остатки чернил на многочисленные записки. Грозя коротким пальцем стайке сорванцов, она выдала каждому по медяку и строгим голосом велела разнести сообщения по адресатам.
Босоногие бегунки выпорхнули из лавки и, обгоняя друг друга, разбежались по переулкам пустынного и грязного Медного Квартала.
Уже к обеду Джу, которого вопреки протестам, сердобольная лавочница упрямо называла на «вы» и «деточка», заносил в подпол складные мольберты и многочисленные ящики, пахнущие красками и олифой.
К вечеру перед «Чай, кофе и другие колонiальные товары», невзирая на крупное «Затворено!» на покосившейся двери, выстроилась длинная очередь разношёрстных голодранцев.
Плешивые старики с полубезумными глазами, тощие студенты в потёртых камзолах и даже одна дама сумасбродного вида в аляписто расшитом платье. Каждый сжимал в руках что-то: перевязанные папки, свёртки или вообще закутанные в тряпьё прямоугольники.