Путь океана: зов глубин (СИ)
Слушая ритмичное журчание Томасовой речи, Витал сам не заметил, как начал кивать ей в такт. У него вдруг ужасно зачесался нос, и он потёр его связанными кистями.
— Так вот, то был, так сказать, палубный вариант, при условии, что ты так умён, как я о тебе привык думать. Вместе пойдём на Лавраз, познакомлю с людьми, вольёшься, так сказать, в коллектив… Дам суда для начала, — хоть посмотришь, на чём серьёзные дела делают. Ну а как рассчитаешься со мной, может уже и сам себе хозяином станешь. Там, глядишь, и в адмиралы тебя выдвинем, если конечно смекнёшь, что к чему…
Витал правда очень старался хранить серьёзность, но в животе словно завелась шкодливая смешинка, и как бы он ни пытался кусать щёки, она прорвалась наружу гомерическим хохотом.
Томас с сожалением посмотрел на него.
— Ну чё ты вот такой сразу нервный, а? Росалес свою можешь не опасаться, старушка уж давно, считай, кверху брюхом. А будешь опять крутить носом, придется тебя в воспитательных целях отправиться в Вердену в трюме. Глядишь, посговорчивее станешь.
Заговорщически оглядевшись по сторонам, Витал кивнул, встал к нему лоб в лоб и отчеканил, глядя ему прямо в глаза:
— Томас. А иди-ка ты… на хер!
И незамедлительно получил под дых.
Из темноты на него со всех сторон посыпались удары.
Били и сзади, и сбоку, и по спине… Он едва успевал делать короткие вдохи и укрывать голову связанными руками.
18. ДЖУ
Он очнулся среди тел в трюмном полумраке. Их судно шло в неизвестном направлении. Ориентироваться, как и что-либо анализировать, не хотелось.
Глаза резало от крепкого смрада.
Запах испражнений, старого пота, гнилого мяса и чего-то ужасного согнул в мучительном спазме.
Когда-то белый, изодранный мундир давно потерял всякий вид, и здесь, в трюме, вдобавок ко всему окрасился отвратительными жёлто-бурыми пятнами.
Было тепло, но душно, и от этого тело покрывала испарина.
Витала мутило.
Когда глаза привыкли к темноте, он разглядел множество людей. Они стояли, вповалку лежали, сидели… Самым пугающим было молчание.
На мгновение почудилось, будто он наконец умер и попал в ад, вопреки представлениям, не огненный и живописный в кошмарах, а вот такой. Тело после побоев болело так, что он -таки сообразил, что жив. Но боль напомнила о жизни, и Витал вгляделся. Люди не говорили между собой, а лишь покорно, словно домашняя скотина, исполняли приказы немногочисленных надсмотрщиков, покрикивающих через решётку над головами. И такое стало многократно хуже любого ада, настоящего или вымышленного.
Депортацию выполняло работорговческое судно. Мгновенно вспыхнули воспоминания о недавних событиях. И ублюдок Томас. И трибунал.
Он застонал и уронил лицо в руки. Могло ли случиться что-то хуже этого? Уж лучше бы его растерзали пираты…
Как и всякий порядочный, чтущий оба Кодекса мореход, Витал всем сердцем ненавидел морских разбойников, «крысиные бригады». Он никогда не интересовался буднями их братии и толком ничего о них не знал. Представление же его складывалось из трактирных завиральных легенд о неслыханных сокровищах, пиратском кодексе и всех тех байках, что сочиняют жадные до лёгких денег мечтатели.
В его картине мира праведное солнце Гильдии Мореходов отворачивалось лишь от наихудших из моряков. И те, если переживали разрыв с дружной морской семьёй, потерявшие доверие Гильдии, страшась смерти, лишённые былой опоры, слабые, ничтожные, уходили в пираты.
Однажды имя Венсана впервые прозвучало после изгнания в связи с пиратством, и пошли первые слухи, Витал честно пытался вообразить, каково это — жизнь в бегах. Но не смог. Никогда такого не мог.
Где-то в груди на мыслях о «праведной Гильдии» и о «ничтожных» Витал вдруг поймал себя на острой боли.
Ведь если идеалы Гильдии были верны, как и весь его путь следования им, тогда какого же дьявола он оказался в этом проклятом трюме⁈..
Воспалённый взгляд обшаривал топорщащиеся лохмотья на месте манжет мундира, на которых когда-то располагались его капитанские знаки отличия.
Он ощупал себя на предмет переломов. Вроде кости целы. Усталость и голод сделали мысли вязкими.
Только бы не потерять нить рассуждения.
Хорошо-хорошо.
Венсан.
Для Витала он всегда был лучшим из людей. Именно таким, каким стремился стать он сам. Тогда в чём же было ничтожество Венсана перед Гильдией Мореходов?.. Тот же вроде тоже всегда делал всё как положено… …пирата Венсана…
Голова разболелась. Но обрывочные мысли червями продолжали пожирать сознание и лишали покоя.
Оказаться в трюме у работорговцев. Какой позор…
Конечно же, Витал, как и все моряки, знал, что некоторые капитаны Лавразской акватории промышляли этим грязным делом. И если пиратство для него, как для морехода, стремившегося безупречно выполнять всякую работу, было чем-то недостойным порядочного моряка, то работорговля стала совершенно неприемлемой деятельностью, несовместимой ни с честью, ни со здравым смыслом.
Да как такое вообще могло быть — торговать свободой, да ещё и чужой!..
Решетка в низком потолке скрипнула. Словно в подтверждение его попыток думать, под свист и сальные шуточки в трюм спустили несколько измученных женщин в рваных платьях. Не поднимая глаз, они на ощупь завязывали друг на друге шнуровки.
И не произносили ни слова.
Витал подскочил, вглядываясь поверх голов пленников в их лица.
Сейчас он ничего не мог сделать даже для себя! Что уж можно было говорить об этих несчастных…
Витал отвёл глаза и протолкался к пустующему пятачку у лежащих тел. Подавленный, он сполз по сырой стене.
Сидя на корточках, он тупо вглядывался в сумрак. Люди казались на одно лицо. Мужчины, женщины, дети. Понурые, скверно одетые, они потрясали безжизненностью и апатией. Некоторые держались за руки, но немедленно отворачивались друг от друга, как только ловили на себе его взгляд. Стало быть, родственники. Работорговцы, помимо известных изуверств по попиранию человеческого достоинства, славились и совершенно патологическим стремлением разлучать семьи.
Внимание привлёк здоровенный темнокожий детина угрожающего вида в самом дальнем углу. Испарина блестела на бритой голове, бугристой от шрамов. С косыми из-за мышц плечами, здоровяк безотрывно смотрел на Витала. Такой переломит хребет и не заметит.
Витал бездумно кивнул тому и вздохнул.
Голова раскалывалась. Да и вчерашние — или когда это случилось? — побои давали о себе знать.
Потолочная решётка снова скрипнула.
Сверху на веревке свесился котел со скверно пахнущей жижей, к которому сейчас же потянулись люди. Жижа явно не отличалась аппетитными качествами. Витал отполз как можно дальше от шевелящейся человеческой массы.
Всё вокруг напоминало дурные видения в опиумной. Кое-как он устроился у мужчины с застывшими глазами и поджал ноги. Положив связанные руки под затылок, он забылся.
Лязг металла о металл над головой выдернул его из дремоты.
Над ним восседал тот великан из угла. Лилово-чёрная кожа блестела, и он то и дело вытирал влажный лоб о плечо.
Виталу сейчас же вспомнились статусные стычки матросов с новичками, и внутри себя он уже было приготовился давать отпор. Вот, допустим, после пары фраз тот захочет его ударить. Только вот куда? Под дых разве что… И руки связаны. Витал на всякий случай сгруппировался. Рёбра болели.
Незнакомец же просто сидел на корточках и флегматично его разглядывал.
— Ты же мореход, — вдруг медленно пробасил верзила и кивнул на татуировки. — За тебя много дадут. Затем и продался что ли? Долги и эти ваши налоги, поэтому?
— Я не… я не раб. — Витал задумался. — Хотя… я уже и сам не понимаю, кто я…
Но всё же привстал и вывернул половчее руки для рукопожатия:
— Витал, бывший капитан и член Гильдии Мореходов. Бывший. С кем имею честь?
Встал и его огромный визави и протянул навстречу деревянные колодки, гремящие пудовой цепью. Рукопожатие вышло крепким: