Иван-царевича не надо (СИ)
Обои на стенах тканевые, чистые, но явно выгоревшие, вон и выцветшие куски имеются, наверное, туда солнце попадает. Ещё две двери в противоположных стенах, скорее всего, гардеробная и умывальная. Игнатьевна вздохнула:
-Это светелка тети вашей, Майи. Мало пожила на свете, птичка моя, мало! Да только же никого не слушала, так мужа своего любила, не разрешали ей лекари пока детей-то заводить, мол, рано, да не послушала она их. Давайте, барышня, я вам солью водички, умоетесь да пойдем к Пелагее Степановне. Ждёт она вас, ой, как ждёт.
Таз и кувшин - так себе замена современной сантехнике. Но хоть грязь более - менее размазала равномерно. Да руки отмыла. Хорошо, что ногти я после маникюра покрыла бесцветным лаком, так что никто не обратит внимания. Отряхнув платье, попыталась пятерней расчесаться, получилось не очень, но хоть мусор из волос убрала. Раскопав в сумке свою косметичку, обнаружила в ней парочку небольших заколок-крабиков, подхватила волосы с боков над ушами - все, прическа готова!
Можно идти к неведомой бабушке, хоть и страшновато было. До мелкого потряхивания. Игнатьевна, освещая путь своей лампою, повела меня назад, к лестнице. Но спускаться мы не стали. Хозяйские покои оказались напротив лестницы, расположенные вдоль. Высокие, темного дерева двери открылись легко, без скрипа. Мы вошли в комнату, но это была ещё не спальня, нечто вроде камерной гостиной, или будуара, я в этих тонкостях не разбираюсь, как-то было ни к чему.
Не дав мне рассмотреть ничего, старуха прошаркала ногами в каких-то чунях, видневшихся из-под подола темной юбки или платья, к следующей такой же двери. Постучав, открыла ее. Вот это точно была спальня. Тихо тлела лампадка в углу, но икон там я не увидела. Главное место в комнате занимала громадная кровать. В полумраке я почти ничего не разглядела, но мне все показалось темным, единственное светлое пятно - это постель.
Игнатьевна тихонько сказала:
-Пелагея Степановна! Вы не спите? Вот, Катерина Сергеевна, внучка ваша, приехала! Вы с ней поговорите?
Я ожидала такого же дребезжащего старческого голоса, немощного, со стонами. Но не того сильного, спокойного голоса, раздавшегося со стороны кровати.
-Игнатьевна, подай барышне стул, пусть присаживается возле кровати. Сама уйди. Свечи запали.
Старуха заторопилась выполнить порученное, к кровати было придвинуто кресло с мягкой обивкой, зажгла свечи на столике, на тумбочке. В спальне стало светло. Игнатьевна шустро удалилась, оставив меня с хозяйкой дома. Теперь я ее могла рассмотреть. Действительно, на кровати, под одеялом лежала очень пожилая женщина, лицо ее носило явные следы болезни и страданий. Землистого цвета кожа лица, тело под одеялом обрисовывалось очень худым, руки, держащие край одеяла, были настолько худые, что казались просто костями, обтянутые пергаментной кожей. Но глаза на лице смотрели живо, и даже были яркими, не выцветшими, как обычно у стариков.
-Садись, чего стоишь? Поговорить хочу.
Я осторожно присела на краешек кресла. Пелагея внимательно меня разглядывала с минуту, потом сказала:
-Ты не Катерина! Где моя внучка?
Я возмутилась - Как это я не Катерина? Катерина Сергеевна Салтыкова, у меня и документ имеется!
Я благоразумно не стала говорить, что этот документ - паспорт гражданина РФ. Старуха ещё раз внимательно взглянула мне в лицо, неожиданно цапнув меня за руку. Я хотела выдернуть, но бабка держала руку крепко, для умирающей-то. Подержав немного, отпустила, удовлетворённо вздохнула.
-Есть в тебе наша кровь, чую ее. Выходит, я обмишулилась, уж думала, Полинка на стороне дочку прижила. Видала-то я тебя давно, младенцем ты ещё была. Могла и израсти вот так. И силу я в тебе чую, только спит она. Наша ты, верно. Тогда вот моя воля тебе. Как помру, приедет стряпчий из Вязьмы, подпишешь бумаги, наследство твое будет. Ты у меня одна из кровных родственников осталась. Вот поместье, да две деревеньки небольших тебе отойдут. Да людишек сто душ. Раньше-то поболе было, так война все порушила. И мужики сгинули, и бабы одни остались, от кого детей рожать? Да ещё с десяток мужиков на откупе в городе Смоленске есть. Есть деньги на счете, но не слишком много, налоги, подати первый год заплатишь, да на первое время на жизнь. А там смотри сама.
Замуж выходи, вон Ванька Пешков жених подходящий. И красивый и при деньгах, их-то Карповку французы обошли стороной, это нам досталось, да Федоткино Заварзиных пострадало. А нам тяжко пришлось тогда. Супостаты тогда у нас с самого начала осени и до зимы самой стояли. И разграбили много, и просто испоганили. Отступая, подожгли флигель. Я с дворней по зиме тушила пожар, а то бы и на дом перекинулось. Дом отстояли, но несколько человек застудились и померли. А потом несколько лет неурожая подряд. Многие поместья разорились или обнищали в край. Мы кое-как выстояли, но достаток сильно пострадал. Хотела я тебя забрать к себе, когда твои родители умерли, да только здесь жизнь была тяжелее, чем в твоём институте. Вот и откладывала все твой приезд. Да теперь вот по-другому не получается. Не охай, срок мой пришел, и я ухожу спокойно. Слушай Игнатьевну и Трофима, они дурного не посоветуют. За старостами приглядывать надо, чуть отвернешься - обжулят. Я без управляющего обходилась, а вот тебе, пожалуй, тяжело придется. Но ты сама решай, ты уже девушка взрослая, образованная. Хотя чему там учат в ваших институтах ныне... Ладно, это была присказка, сказка впереди. Руку дай!
И столько повеления было в ее голосе, что я безропотно протянула руку. Старуха держала меня за руку, что-то говорила, у меня кружилась голова, монотонный речитатив усыплял и я задремала. Долго ли я проспала - не скажу. Только резкий голос бабки выдернул меня из сонного дурмана.
-А теперь иди к себе. Устала я. Отдохну теперь. И ты ложись отдыхать. Утро вечера мудренее.
Я встала, все ещё как под гипнозом, повернулась и вышла. Дорогу до своей комнаты нашла без проблем, что для меня достаточно удивительно. Есть у меня такая особенность с ориентированием. В академии я и на последнем курсе могла заблудиться в аудиториях. Свечи в моей комнате горели, постель приготовлена ко сну. В углу, на соломенном тюфячке лежал, свернувшись пушистым клубком, Хась. Мои вещи стояли посередине комнаты, их никто не трогал. Да и даже если бы захотели тронуть, то вряд ли догадались бы, как открыть замок-молнию.
Достала из своего с пакета с бельем из тачанки старенькую пижаму, состоящую из футболки и свободных бриджей до колен. Я хотела оставить ее на даче, поэтому везла с собой, так же, как и пару смен белья и носков. Хоть на пару дней бельем буду обеспечена, а там видно будет. Уже переодевшись, услышала привычный теперь мысленный голос Хаськи, который лежал в прежней позе, не открывая глаз.
-Дверь на щеколду не закрывай, я вскоре пойду, прогуляюсь, посмотрю, послушаю. А ты спи.
Видно, я и в самом деле плохо выгляжу, что меня уже второй раз спать отправляют. Не обнаружив никаких признаков ни душа, ни ванны за скромной дверцей, кроме помятой медной ванночки, в которой можно только сидеть, да скромного фаянсового "друга" - знаменитая "ночная ваза", а попросту горшок. Н-да, лет с трёх я этим прибором не пользовалась. Хотя Игнатьевна что-то там говорила, что завтра девки мыльню затопят и тогда уж меня пропарят хорошенько, тогда вся хвороба столичная из меня и уйдет. Мыльня - это хорошо, думаю, что это местное название бани. Хорошо если так.