Тупик для Дамы Пик (СИ)
— Я как-то про гробы и тому подобное не очень, да… А теперь уж вообще побаиваюсь…
— Ну слава Богу! — картинно вознес руки Тимур. — Честно говоря, ты такая расстроенная была там, в больнице, что я, грешным делом, подумал, будто уже умер… Еще сны эти дурацкие… — он вдруг задумался. — Давай, не будем говорить обо всяком таком? О смерти и прочем…
— Давай! — легко согласилась Дина. — Но на Красную площадь надо бы сходить.
— Толпа народу, а остальное так же, как на картинках. В Москве есть и другие удивительные места. Я тебе все обязательно покажу, когда мы уедем.
— Уедем? — напряглась Дина.
— Ну да, ты же уедешь со мной? — снова пристальный взгляд карих глаз.
— У меня экзамены еще…
— Это святое! Как только сдашь, сразу же рванем!
— Рванем…
Тимур резко остановился на полпути и развернул Дину лицом:
— Все нормально?
Она с трудом перевела дыхание:
— Это так неожиданно. Мы так мало вместе. Не знаю, как быть…
— Просто быть, — пожал он плечами. — Просто быть собой. Рядом со мной. Всегда.
— Так бывает только в сказках.
Тимур закатил глаза:
— Ох уж эти сказочки, ох уж эти сказочники! Но знаешь, — он склонился так близко, что его губы оказались в миллиметре от ее губ, — скажу по секрету — я и сам в них поверил!
Эпилог
Яков Соломонович Лейбман болезненно поморщился и погладил выдающийся живот через светлый льняной пиджак. Пока была жива Лидия, его жена, Якову казалось, что он останется бодрым и подтянутым до самых последних дней. Лидуши нет всего год, и его уже растащило, размазало, набило камнями и тяжелыми мыслями.
— Яков Соломонович, ждем, ждем! Какое счастье! Какая честь! — профессор Грошевский, долговязый и худой, в белом халате и широкой улыбкой во весь рот, кинулся навстречу Лейбману. — Спасибо, что нашли время в вашем плотном графике! Студенты и преподаватели, весь институт, руководство, все здесь! Как долетели? К этой лекции специально отпечатали вашу последнюю статью о методах Юнга в современной психиатрической практике. Разлетелась, как горячие пирожки! Уж не обессудьте, придется вам раздавать автографы, словно звезде экрана!
— Лев Борисович, — грассируя ответил Яков, — нам ли с вами не знать, подноготную всей этой, простите, прослойки общества.
Они понимающе переглянулись и направились к дверям аудитории.
Самолет из Тель-Авива прилетел очень рано. Академик Лейбман чувствовал себя разбитым, но уснуть так и не смог. Лежал, ворочаясь и вздыхая, разглядывая освещенные купола на фоне серого московского неба сквозь окно отеля. Все эти перелеты и поездки давались с огромным трудом, отнимали силы, но Лейбман никак не мог остановиться. Вот и сын постоянно звал его провести время с внуками. Мальчишки так выросли, что по видеосвязи Лейбман не сразу узнал их. Трое голенастых, кучерявых и загорелых дочерна журавля-погодка. Это Лидуша вечно носилась между всеми ними, помогала, когда невестка отходила от родов, и когда они с сыном начинали свой бизнес. Русская жена, против которой семья Лейбмана была категорически против сорок пять лет назад. Но он настоял, защитил, и оказался прав. Кем бы он стал без нее? И родители его в итоге умерли от глубокой старости на ее заботливых руках, пока он ездил по миру и добивался ученых степеней…
Привычно проверив ручку в верхнем кармане пиджака, Яков Соломонович немного успокоился. Простенький «паркер» Лидуша подарила ему после защиты первой диссертации, и он не расставался с ним уже никогда. И все же его крутило что-то непонятное. Он даже пару раз задал мысленно вопрос Лидуше, как делал это постоянно. Глупо, конечно. Лейбман полвека занимался психиатрией и понимал, что все эти игры с подсознанием ничто иное, как гиперчувствительность и раскол внутри самой личности. Но признавал, что после ухода Лидуши его Я-концепция далека от совершенства.
Как же не хватает ее, этих постоянных присказок и шуток, которые Лейбману поначалу были совершенно непонятны. Он и сейчас помнил лишь немногое. Только малую часть… Особенно было больно от того, что он не запомнил ее последнюю фразу в клинике. Она шутила, крутила в руках его «паркер» и вспоминала о том, как долго копила на него, подрабатывая сиделкой. Затем прошептала что-то про живот, и он тут же вызвал врачей и медперсонал. Надо было раньше заставить ее обследоваться. Не разрешать мотаться из одного региона в другой, чтобы быть полезной всем. Надо было остановиться, заняться собой…
Гул в аудитории нарастал. Лейбман почувствовал, как за дверью бушует энергия молодости. Ему всегда нравилось окунаться вглубь этой кипучей волны.
— Шолом, господа студенты! — он вошел в аудиторию, ловя на себе многочисленные взгляды.
— Друзья, не будем терять времени! — Грошевский похлопал в ладоши, призывая всех к молчанию. — Академик Лейбман специально прилетел к нам, чтобы прочесть лекцию о бессознательном Карла Густава Юнга, ибо она станет для вас одним из трех китов дальнейшего обучения на кафедре психиатрии.
Дина раскрыла тетрадь и в нетерпении погрызла карандаш. Тимур предлагал ей записать лекцию на диктофон, но она возразила, что и так может послушать выступление академика в научной библиотеке. А с помощью карандаша и листа бумаги лучше всего познаешь самого себя. Место ей досталось удобное, в пятом ряду, почти напротив кафедры. Если бы еще этот невысокий пузатый Лейбман не мельтешил туда-сюда, было бы просто идеально.
…- Помимо всего прочего сознание характеризуется известной узкостью. Оно способно нести в себе весьма малое информационное содержание одномоментно, — Лейбман приложил руку к верхнему карману пиджака и покрутил выглядывающий из него золотой колпачок ручки. — Все прочее в данный миг осознается, и мы получаем общее впечатление об окружающем нас мире лишь из последовательности моментальных состояний сознания. Словно наблюдаем мир через узкую щель и видим отдельные моменты. Все остальное пребывает в темноте и неизвестности. — Он откашлялся и вытер лоб платком. — Вопросы?
Дина быстро вскинула руку и привстала от нетерпения. Профессор Грошевский ободряюще кивнул.
— Дина Силантьева, первый курс, — представилась она. — Яков Соломонович, скажите, пожалуйста, что лично вы думаете об экстрасенсах, медиумах и медиаторах? Как мне кажется, нельзя полностью отрицать наличие у некоторых людей определенных способностей, — от волнения карандаш в руке Дины хрустнул, а сама она тут же рухнула на скамью.
— Кхе-кхе, — усмехнулся Лейбман и взмахом руки остановил смешки и роптание в аудитории. — А ведь девушка поступает совершенно правильно, задавая подобные вопросы. Первый курс — самое время раз и навсегда поставить точку в разглагольствованиях на эту тему. Психиатрия наука о душевных болезнях и о том, как вернуть личность в рамки объективной реальности. Должен сказать, что за свою профессиональную деятельность мне приходилось не единожды встречать людей, наделенных отличными от остальных качествами. Но, по сути, эти качества в результате являлись лишь преувеличенной заменой других сегментов, необходимых для жизни. Таким образом, рано или поздно, они все равно приходили к психоанализу как начальному этапу лечения.
Дина почувствовала, как за ее спиной кто-то произнес: «вот дура». Обернувшись, увидела двух старшекурсниц с наращенными метровыми ресницами.
— Глупее вопроса не могла придумать? Выскочка, — прошипела одна из них.
— И не говори, понаедут из своих совхозов и думают, что умнее всех, — фыркнула другая.
— А ну цыц! — погрозил им сидящий рядом с Диной молодой мужчина. Кажется, доцент, работавший на кафедре. Девицы присмирели, захлопали ресницами, а Дина перестала обращать на них внимание и стала дальше увлеченно записывать за Лейбманом.
Через час, когда студенты и преподаватели потянулись к кафедре со словами благодарности, Дина тоже встала в очередь. У нее был еще миллион вопросов к Лейбману, но задавать их было не очень хорошей идеей. Следовало изучить вопрос самой, стать экспертом не только в теории, но и в практике. На это, возможно, уйдут годы, а то и десятилетия, но оно того стоило. Как и вся эта история, которая произошла с ней и Тимуром.