Цеховик. Книга 14. Воин света

– Рыбкина! – недовольно окликает её он.
– Я Брагина, – отвечает она, не оборачиваясь.
– А мне хоть Флягина! – зло восклицает он. – Я тебя ещё не отпускал! Быстро вернулась! Отчёт…
В этот момент он замечает меня. На лице его всё ещё сохраняющем следы нашей последней встречи, отражается целая гамма чувств. Паника, гнев, ярость, злость и ужас – всё это проявляется в течение секунды.
Он замирает, глаза широко раскрываются, а рот остаётся открытым на слове «отчёт». Он обшаривает взглядом фойе и, остановившись, судя по всему, на вахтёре, делается решительным и мстительным.
– Задержать его! – с видом Зевса кричит Зевакин и указывает на меня перстом. – Перекрой выход и срочно вызывай милицию! Срочно!!!
 
4. Дело Молотова…
 
Вахтёр в первый момент не знает как реагировать. На вид я как бы простой юноша, но слухи, видимо, дошли и до его подразделения, так что взаимосвязь между следами на лице шефа и моими не особо грозными на вид кулаками он прослеживает.
Поэтому он снимает трубку внутреннего телефона и крутит диск.
– Алё… – хрипло и громогласно, будто пытаясь докричаться без телефона, начинает он. – Тут это… Милицию надо… Да, я же чё и объясняю! Как его, Зевакин, задержи говорит… парня… Ну, он избил его… Ну, да! Милицию, короче вызывай!
Выдав эту тираду, вахтёр устало выдыхает, словно совершил ужасно тяжёлую работу. Сотрудники, идущие с работы, бросают любопытные взгляды на меня и на Зевакина.
– Вы, уважаемый, о чём это? – смеюсь я. – Кто кого избил?
– Так это… тогда ещё… – вахтёр поднимает вверх кривой указательный палец. – Не сегодня то бишь.
– Я вас избил Игорь Алексеевич? – удивлённо и тоже громко, на весь вестибюль, спрашиваю я у Зевакина. – Вы такой немощный, что вчерашний школьник вас избить может?
Зевакин бросает злобный взгляд на недотёпу вахтёра. Я делаю пару быстрых и лёгких шагов, оказываясь рядом.
– Игорь Алексеевич, – говорю я на этот раз очень тихо, сквозь зубы и выгляжу, должно быть, зловеще, потому что продолжаю улыбаться. – Я вам не угрожаю, но очень и очень серьёзно предупреждаю. Если не оставите мою жену в покое, я вас размажу по асфальту и катком проеду по вашему недвижимому телу с предварительно отделёнными конечностями и всеми возможными отростками. И избитому, разумеется, до полной потери пульса. Ещё только раз вы мне на глаза попадётесь, до конца жизни будете плакать о бесцельно растраченной молодости. Вы меня понимаете? А если снова побежите жаловаться к папеньке, то и ему достанется по полной программе. Не на ту персону вы замахнулись. Поверьте, извинитесь и исправьтесь.
– Вы… вы… – надувает он щёки, – не знаете с кем связались! Это я вас размажу и посажу в тюрьму! Вы… вы у меня… Вас лично… судья мособлсуда… Угрожаете мне?!
– Ну, ты и дурак, – качаю я головой. – Я же говорю, предупреждаю. Ещё раз глянешь в её сторону, пожалеешь. Идём, Наташ.
Мы двигаем к выходу, когда в двери появляется взмыленный старлей в сером мундире. Фуражка на затылке, галстук сдвинут, верхняя пуговица расстёгнута, на боку болтается кожаная сумка-планшет.
– Чего тут у вас?! – недовольно спрашивает он у вахтёра.
– Так вот, человека избили, – хрипит вахтёр, показывая на меня рукой.
– Кто вас избил? – спрашивает у меня мент.
– Меня? – удивляюсь я. – Никто. У товарища галлюцинация, перетрудился. От перенапряжения такое бывает. Отнеситесь с пониманием.
– Так это… – взывает вахтёр к Зевакину, но тот, плюнув в сердцах, разворачивается и быстро уходит, скрываясь в недрах своей фирмы.
Мы выходим наружу, оставляя лейтёху разбираться с дежурным.
– Ох, Егор, чувствую, сожрёт меня этот Зевакин, – вздыхает Наташка. – Может, что-нибудь другое подыскать? Я могу обзвонить разные организации…
– Наташ, ты шутишь что ли? Ты думаешь, мы уступим вот этому уродцу? Нет, конечно.
– У меня и должность-то такая, что никто и раздумывать не будет, одним щелчком направят в сторону мусорной корзины…
– Радость моя, должность невысокая, но ты же ещё студентка, а сюда вообще-то берут только спецов. Так что ты уж потерпи, пройди весь путь, так сказать, с самых низов, и будешь генералом со временем.
 
– Да я ж не про то, что у меня должность маленькая, а про то, что никто и разбираться не будет, что этот Зевакин моральный урод.
– А он к тебе сегодня не это, как говорят вахтёры в вашей конторе?
Наташка прыскает и получает букет.
– Ой, какой красивый! Спасибочки.
Она нежно чмокает меня в губы и забирается в машину.
– Не "это"… смотрел на меня весь день с ненавистью и злобой. И украдкой щупал битое лицо. Но он-то ладно, а вот главный босс ведь меня вызывал ещё до свадьбы.
– Ах да, точно, я ведь даже и не спросил что там было. Расскажи.
– Он говорил о скромности, как главном украшении девушки.
– То есть, он что, на тебя хотел стрелки перевести? Так что ли?
– Ну, типа, – кивает Наташка. – Прямо не говорил, но нахваливал Зевакина, рассказывал о его безупречной репутации и о том, что я студентка, для меня это вообще временная подработка, практически. То есть, если это не намёк на то, что мне пора искать другую подработку, то я не знаю, что это такое.
– Понятно. Ну, Лиходед… Как его зовут, я запамятовал?
– Семён Станиславович.
– Ну, Семён Станиславович, покровитель харрасмента, мы с тобой тоже вопрос решим… Хочешь возглавить ваше внешнеторговое объединение?
Она смеётся, и я тоже смеюсь. Шутка, конечно же.
Ужинаем мы сегодня с Платонычем, втроём. Трыня уехал в лагерь в Анапу.
– Вроде доволен, – кивает Большак, – я позвонил в лагерь, так мне такой выговор там устроили и нагоняй, что о-го-го. У них особенных детей нет, и звонки никакие не предусматриваются режимом, так что мне надо успокоиться и не занимать своими глупостями телефон, который поставлен не для праздных и досужих разговоров, а исключительно для решения действительно важных вопросов. Вот, такие дела. Надеюсь, ему там не достанется из-за моей чрезмерной заботы.
– Что за блажь, – смеюсь я, – по телефону разговаривать, этак, знаете ли, можно и до…
Я задумываюсь, не в состоянии придумать до какой ещё большей наглости можно дойти, начав звонить по телефону.
– Ибо… – наконец, многозначительно провозглашаю я, как Остап Бендер, и все начинают смеяться.
– Вот именно, – соглашается со смехом Платоныч.
Поскольку приехали мы только вчера вечером, ни покупки сделать, ни приготовить ничего не успели, поэтому сидим в «Узбекистане». В виду усложнившейся международной обстановки, вернее, конечно, не международной, а внутренней криминальной, охрана у нас усилена, и я настаиваю на том, что дядя Юра тоже должен получить штатного телохранителя.
Он до последнего отнекивается, но всё-таки в итоге соглашается.
– Некстати, конечно. Не нужны сейчас мне лишние разговоры, а они будут, как ты понимаешь. Если наши люди за хлебом на такси не ездят, то уж с телохранителями и подавно не ходят.
– А что сейчас такое, почему именно сейчас некстати? – спрашиваю я, закидывая в рот плов.
Ах, какой плов прекрасный, ароматный, вкусный, ещё и с перепелиными яйцами. Взрыв мозга, короче.
– Сейчас некстати, – поясняет Платоныч, – потому что именно сегодня я получил предложение, от которого бы не хотелось отказываться.
– Да-а-а? – заинтересованно тяну я. – И что же это за предложение такое? Это то, о чём я думаю?
– Не знаю, – лукаво улыбается он.
– Дядя Юра, не тяните, – качает головой Наташка, перешедшая в последнее время с Юрия Платоновича, на дядю Юру.
Дурной пример заразителен.
– Сегодня вызывал министр и сказал… – Платоныч делает театральную паузу.
– Ну?
– Ладно-ладно. Короче, предложил мне должность зама. Но с условием, что академию я закончу экстерном ещё в этом году.
– Вау! – восклицаю я. – Ну, это же круто! И почему мы ещё не пьяные в стельку?