Волчий Рубин (СИ)

Гвардейцы не поддержали зубоскальства командира, только пара человек сдержанно улыбнулась. Зря нарываться на бой никому не хотелось, потому что не верили люди, что оборотень пришёл один.
— Хочет с кардиналом говорить? — спросил Лоренцо дружелюбным голосом, поворачиваясь к запыхавшемуся караульному. — Вот и докладывай кардиналу об этом! — интонации стали рычащими. Санктификатор только успел присесть перекусить перед привычным ежедневным выходом на битву против стаи и бежать разбираться с новыми непонятками не входило в его планы.
— Н-н-но… — залепетал солдат, совсем юный, потому и оказавшийся на побегушках, — его высокопреосвященство заняты… И я подумал, монсеньор…
Лоренцо с сожалением посмотрел на кусок мяса, истекающий соком, к которому не успел притронуться.
— Хорошо, я сам посмотрю, что там за оборотень.
Тон не сулил волку абсолютно ничего хорошего.
Парламентёр стоял неподвижно, даже, кажется, с ноги на ногу не переминался. Высокий, жилистый, одетый только в холщовые штаны, подпоясанные верёвкой, какие носят беднейшие крестьяне. Оружия и вообще каких-либо вещей у него с собой не было. Выражение лица — откровенно скучающее. Двадцать минут бездействия для деятельных верволков — целая вечность.
Лоренцо на шаг вышел из-за частокола и, решив немного схитрить, заявил:
— Ты хотел говорить со мной. Я пришёл.
«Можно подумать, каждый нелюдь знает Гаэтано в лицо! Авось, поверит».
Но оборотень не дал себя провести. Цепкий взгляд ощупал фигуру священника, и парламентёр лениво, чуть растягивая слова, произнёс:
— У меня — послание для главы Святой Палаты. Предназначенное только для его ушей. Не пытайся обмануть меня, человек. Уж я в состоянии отличить кардинальскую мантию от облачения санктификатора.
Лоренцо снисходительно улыбнулся:
— У его высокопреосвященства нет времени, чтобы беседовать лично со всеми. Я его заместитель и вполне могу говорить от имени кардинала. Может, твоё сообщение не столь уж важно…
Оборотень промолчал и не сдвинулся с места. Караульные потихоньку начинали нервничать. Разыгрывающееся представление всё больше напоминало какую-то хитрую уловку нечисти.
— Нарываешься, нелюдь. Я ведь могу отдать приказ расстрелять тебя, — санктификатору было очень интересно, зачем пришёл парламентёр, но терпение кончалось.
Во взгляде верволка не было страха, только всё возрастающие скука и равнодушие. На человеческом лице блестели глаза зверя, которому всё равно — убить или пройти мимо, которого не волнует чужая смерть и не пугает своя.
— Обозначь хотя бы общую тему своего послания. Ты же не думаешь, что тебя вот так запросто пустят на территорию лагеря, где ты перекинешься и начнёшь убивать? — Лоренцо из последних сил старался сохранить дипломатичность. «Почему я всё ещё веду с ним беседу? Давно пора стрелами нашпиговать. Но он знал, что идёт на смерть. Один, в самое сердце наших позиций. Значит, причина должна быть действительно важной. Не верится, что стая решила пожертвовать хоть одним своим просто так. Что же ему нужно?» Уступать и вести парламентёра к Гаэтано не хотелось. В конце концов ради того, чтобы убрать из мира живых главу инквизиции, отчаянно ненавидимого всей нечистью, мог появиться и смертник-убийца.
На этот раз усмехнулся оборотень. И оборонил кратко:
— О семье кардинала.
В первую секунду Лоренцо не понял, а потом в сердце захолонуло. «Чезаре! Опять этот сопляк во что-то вляпался! Чёрт, может, прикончить оборотня здесь, а Гаэтано ничего не докладывать? Кардинал всё сделает, чтобы сын жил, выполнит любые условия, несмотря на то, что на словах утверждает обратное. А если не узнает, то пропал мальчишка без вести — и всё. Погорюет и успокоится». Санктификатор действительно поднял было руку, чтобы дать сигнал лучникам, но в последний момент всё-таки остановился. Свидетелей было слишком много, и до кардинала так или иначе информация дойдёт.
— Отлично, — произнёс Лоренцо. — Думаю, это действительно стоит услышать самому его высокопреосвященству. Но… ты же понимаешь, оборотень, что в твою искренность и безопасность никто не поверит. Тебя проведут к кардиналу только в посеребренных цепях, чтобы ты не смог перевоплотиться и нанести кому-то вред.
 
Инквизитор ожидал всего, чего угодно, но не того, что парламентёр просто согласно кивнёт.
— Монсеньор, у меня две новости. Как всегда, хорошая и плохая. Первая, Влада захватили успешно, целым и невредимым. А вместе с ним — ещё одного пришельца из другого мира. Другая новость, — Лоренцо тяжело вздохнул и проклял свою вечную участь траурного вестника, — пришёл оборотень, у которого какие-то сведения о вашем сыне.
Гаэтано потёр брови и хмуро сказал, отреагировав только на вторую часть сообщения:
— Веди этого посланника.
— Ваши условия?
— Свёртывание военных действий. Полное. Люди должны покинуть пределы нашего леса. Прекращение преследований наших предводителей — магов Конрада и Лионеллы.
— Это всё?
— Да, человек. Как видишь, мы требуем не так уж много.
Гаэтано побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Переговоры между заклятыми врагами — всегда нелёгкое дело, а сейчас кардиналу приходилось совсем туго. Все козыри были на стороне противника. Оборотень, несмотря на то, что стоял со скованными за спиной руками и кривил лицо от боли в обожжённых серебром запястьях, был хозяином положения.
— Как я могу проверить, что Чезаре жив?
— Никак, — словно сплюнул верволк. Он вообще предпочитал говорить короткими отрывочными фразами, как будто жалел сил на произнесение лишнего слова.
— Ты смеёшься, нечисть? — вскипел кардинал.
Парламентёр промолчал.
— То есть я должен поверить в честное слово оборотня? Увести войска, а потом получить голову моего давно убитого сына?
— В данный момент он жив. Если ты выполнишь наши условия, то мы его не убьём. Мне нечем подтвердить это. Ты, человек, можешь или поверить, или не поверить. Выбирай сам. — Похоже, верволк произнёс самую длинную речь за сегодняшнее утро.
Принять решение главе инквизиции было трудно, и он решил задать уточняющий вопрос:
— Сколько у меня времени на раздумье и осуществление требований, если я соглашусь? Войска не выведешь за пять минут.
В глазах оборотня мелькнуло торжество. Как известно, если враг допускает возможность уступок, значит, он на них уже пошёл.
— Конрад ждёт ответа в течение трёх дней. Считая сегодняшний. Если в течение этого промежутка будут какие-то агрессивные действия с вашей стороны, то пленник умрёт. Если по истечении срока ответа не будет или он будет отрицательным, то пленник умрёт. И наконец, если меня убьют или подвергнут пыткам, то пленник умрёт.
— Откуда же в стае узнают о твоей смерти? — ехидно прошипел Гаэтано, у которого уже появилась мысль отыграться на посланнике за свою беспомощность.
— Лионелла и Конрад почувствуют, если что-то пойдёт не так.
Влад приходил в себя долго, путаясь в обрывках каких-то видений, снов или галлюцинаций. Опять мелькали эпизоды прошлой жизни, но очень коротко, без сюжета, и чудились чьи-то слова, то ли слышанные когда-то, то ли рождённые сознанием в бреду. Очнулся он с чётким осознанием, что срочно нужно идти к цели. Правда, к какой — потерялось в тумане обморока. Как всегда после беспокойных сновидений казалось: вот сейчас вспомнится, всплывёт в мозгу, но от напряжения только стучало в висках.
Знакомый уже шатёр-лазарет. Хотя вполне возможно, что и другой — вряд ли интерьеры особо различаются. На соседнем лежаке расположился Арман Лерой, уже пришедший в себя и явно задумавшийся о смысле жизни, если судить по глубокомысленному выражению лица.
— Доброе утро, — буркнул Влад, хоть точно знал, что не доброе, и не вполне был уверен, что утро.
Француз вяло кивнул и ошарашил собеседника вопросом: