Оппенгеймер. Триумф и трагедия Американского Прометея

Оппенгеймер, наверно, был рад слышать такие слова от главного военного чина страны. И разочарован, когда Джеймс Бирнс, личный представитель Трумэна во временном комитете, энергично выступил против: мол, если бы это случилось, Сталин попросил бы подключиться к атомному проекту. За строками сухого бесстрастного официального протокола внимательный читатель различит столкновение взглядов. Ванневар Буш отметил, что даже британцы «не имели никаких наших чертежей или планов» и что русским можно было бы сказать намного больше о проекте бомбы без передачи описания ее конструкции. Оппенгеймер и другие сидевшие в зале ученые, конечно, понимали, что долго такую информацию невозможно было утаивать. Физические принципы бомбы неизбежно стали бы известны большинству физиков.
В свою очередь, Бирнс уже видел в бомбе орудие американской дипломатии. Раскритиковав аргументы Оппенгеймера и Маршалла, будущий госсекретарь поддержал Лоуренса, заявив, что США «должны как можно дальше продвинуться вперед в производстве и исследованиях [ядерного оружия] для обеспечения первенства и в то же время предпринимать все усилия для улучшения политических отношений с Россией». Протокол упоминает, что мнение Бирнса «в целом поддержали все присутствующие». И все же Оппенгеймер — а с ним и многие другие понимали, что быстрое продвижение вперед с сохранением «первенства» в области ядерного оружия неизбежно втянуло бы русских в гонку вооружений с Соединенными Штатами. Это зияющее противоречие немного затушевал Артур Комптон, подчеркнувший важность сохранения ведущей роли США за счет «свободы научных исследований» в сочетании со стремлением к «взаимопониманию» с Россией. На этой двойственной ноте комитет в 13.15 прервал заседание на одночасовой обед.
За обедом кто-то задал вопрос о сбросе бомбы на Японию. Протокол в это время не велся, однако, когда заседание официально возобновило работу, разговор сосредоточился на последствиях предстоящей бомбардировки. Стимсон, чуткий к политическим последствиям любого решения, изменил повестку дня, разрешив продолжение дискуссии. Кто-то заметил, что одна-единственная атомная бомба возымеет для Японии не больший эффект, чем весенние массированные бомбардировки. Оппенгеймер согласился, но добавил, что «зрительный эффект ядерного взрыва будет колоссален. Взрыв будет сопровождаться яркой вспышкой и достигнет в высоту от трех до шести километров. Нейтронный эффект будет опасен для всего живого в радиусе не менее километра».
«Были рассмотрены цели различного типа и воздействие на них», после чего Стимсон подвел итог, похоже, отражавший общее мнение: «…что мы не должны давать японцам никакого предупреждения, что удар не должен быть нацелен лишь на гражданский объект, но должен произвести глубокое впечатление на психику как можно большего числа жителей». Стимсон согласился с предложением Джеймса Конанта, что «наиболее приемлемой целью был бы жизненно важный военный завод с большим количеством работников и плотно окруженный рабочими кварталами». С помощью таких уклончивых эвфемизмов ректор Гарвардского университета избрал целью первой в мире атомной бомбардировки гражданское население.
Оппенгеймер ничего не возразил против выбора цели. Более того — начал обсуждать, не следует ли нанести несколько ударов одновременно. Он считал одновременный сброс нескольких бомб «вполне осуществимым». Генерал Гровс зарубил эту идею и пожаловался, что программа «с самого начала страдала от присутствия ученых подозрительных взглядов и сомнительной благонадежности». Гровс имел в виду Лео Силарда, который только что, как ему доложили, пытался встретиться с Трумэном и убедить президента отказаться от применения бомбы. После замечания Гровса в протокол было внесено решение предпринять после бомбардировки меры по отстранению таких ученых от дальнейшей работы над проектом. Оппенгеймер, похоже, не возражал против проведения чистки.
Напоследок кто-то — вероятно, один из ученых — спросил, насколько о заседании временного комитета можно рассказать коллегам. Было постановлено, что четверым присутствующим ученым «позволяется рассказать своим людям» об участии в заседании комитета под председательством военного министра и «совершенно свободно высказывать свои взгляды на любую сторону вопроса». Заседание закончилось в 4.15 после полудня.
 
Оппенгеймер занял в критической дискуссии двойственную позицию. Он активно поддержал идею Бора — как можно раньше оповестить русских о появлении нового оружия. Роберт почти убедил генерала Маршалла, пока Бирнс не торпедировал этот замысел. С другой стороны, Оппенгеймер предпочел промолчать, когда генерал Гровс во всеуслышание объявил о своем намерении избавиться от таких ученых, как Силард. Он не возразил и даже не отреагировал на предложение «военной» цели, которую Конант лицемерно определил как «жизненно важный завод с большим количеством работников и плотно окруженный рабочими кварталами». Несмотря на попытки защитить предложенную Бором идею открытости, Оппенгеймер в итоге ничего не добился и безропотно согласился со всеми решениями — не сообщать Советам о Манхэттенском проекте и не предупреждать японцев о ядерной бомбардировке.
Тем временем группа ученых в Чикаго по наущению Силарда создала неформальный комитет по вопросам общественно-политических последствий создания бомбы. В июне 1945 года несколько членов комитета подготовили документ на двенадцати страницах, получивший название «Доклад Франка», названный так по имени нобелевского лауреата Джеймса Франка. Доклад делал вывод, что внезапная атомная бомбардировка Японии представлялась во всех отношениях нецелесообразной: «Будет очень трудно убедить мир принять уверения страны, тайком создавшей и внезапно применившей оружие, которое подобно [германским] ракетам убивает всех без разбора и в миллион раз разрушительнее их, в том, что она желает упразднить это оружие путем международного договора». Подписавшиеся рекомендовали продемонстрировать действие нового оружия представителям ООН — либо в пустынной местности, либо на необитаемом острове. Франка отправили с докладом в Вашингтон, где его обманули, сказав, что Стимсона нет в городе. До Трумэна доклад не дошел — его перехватили и засекретили военные.
В отличие от чикагцев ученым Лос-Аламоса, лихорадочно работавшим над испытанием модели плутониевой бомбы имплозивного типа, было некогда задумываться над тем, стоит или не стоит сбрасывать «штучку» на Японию и как это лучше сделать. К тому же они во всем полагались на Оппенгеймера. По наблюдениям биофизика метлаба Юджина Рабиновича, одного из подписантов «Доклада Франка», ученые Лос-Аламоса разделяли широко распространенное «ощущение, что Оппенгеймер плохого не сделает».
В один из дней Оппенгеймер вызвал к себе в кабинет Роберта Уилсона и объявил, что присутствовал в качестве консультанта на заседании временного комитета, представившего Стимсону рекомендации по оптимальному использованию бомбы. Оппи спросил Уилсона, что он об этом думает. «Он дал мне время поразмыслить. <…> Я вернулся и сказал, что бомбу нельзя использовать и что японцев надо как-то предупредить». Уилсон напомнил, что испытание бомбы должно состояться всего через несколько недель. Почему бы не пригласить делегацию японских наблюдателей и не продемонстрировать им взрыв?
«Ну хорошо, — ответил Оппенгеймер, — а если она не взорвется?»
«Я обернулся и холодно сказал, — вспоминал Уилсон, — “Тогда придется всех их убить”». Через пару секунд пацифисту Уилсону стало стыдно за свою «кровожадность».
Уилсон был польщен интересом к его мнению, но досадовал, что не смог изменить мнения Оппи. «Ему вообще не стоило говорить об этом со мной, — говорил Уилсон. — Однако ему явно требовался чей-нибудь совет, я ему нравился, и я тоже очень его любил».
Оппенгеймер поговорил и с Филом Моррисоном, своим бывшим учеником, ставшим после перевода из чикагского метлаба одним из ближайших друзей Роберта в Лос-Аламосе. Моррисон весной 1945 года участвовал в работе комитета по выбору целей. Два заседания комитета проводились в кабинете Оппенгеймера 10 и 11 мая. Официальный протокол говорит о согласии участников с тем, что бомба должна быть сброшена на «большой городской район диаметром в пять километров». Обсуждалось даже, не сбросить ли бомбу на императорский дворец в Токио. Моррисон, игравший роль технического эксперта, высказался за то, чтобы как-нибудь формально предупредить японцев: «Я считал, что хватило бы и сброшенных листовок». Однако предложение было немедленно отвергнуто безымянным армейским офицером. «Если предупредить их, они будут гоняться за нами и собьют, — безапелляционно заявил офицер. — Предложить-то легко, да трудно выполнить». Оппенгеймер тоже не поддержал Моррисона.