Оппенгеймер. Триумф и трагедия Американского Прометея
Китти наотрез отказывалась играть роль жены главного начальника. «Стилем Китти были голубые джинсы и одежда от “Брукс бразерс”», — вспоминала одна из жительниц Лос-Аламоса. Сначала Китти работала на полставки лаборанткой под началом доктора Хемпельмана, изучавшего опасное влияние радиации на здоровье человека. «Она страшно любила командовать», — вспоминал он. Китти редко приглашала на ужин старых друзей по Беркли и редко устраивала дома открытые приемы. Зато Дики и Марта Парсонсы, ближайшие соседи Оппенгеймеров, любили развлекать гостей и проводили много таких мероприятий. Оппи всех побуждал упорно трудиться и со вкусом отдыхать. «По субботам мы устраивали гулянки, — писала Бернис Броде, — по воскресеньям ходили в походы, остаток недели работали».
В субботу вечером в гостиницу для одиночек набивались любители сельской кадрили — мужчины в джинсах, ковбойских сапогах и цветастых рубахах, женщины в длинных платьях, пышных от множества нижних юбок. Естественно, самые разгульные сборища устраивали холостяки. Для разогрева на вечеринках использовали смесь из равного количества лабораторного спирта и грейпфрутового сока в стодвадцатилитровой армейской канистре, в которую для охлаждения бросали кусок дымящегося сухого льда. Один из самых молодых ученых, Майк Микновиц, играл для танцующих на аккордеоне.
Иногда кто-нибудь из физиков устраивал фортепианный или скрипичный концерт. На субботние вечера Оппенгеймер приходил одетым в чинный твидовый костюм. Он неизбежно становился центром притяжения внимания. «Если вы стояли в большом зале, — вспоминала Дороти Маккиббин, — то самая большая группа людей, если только можно было протиснуться поближе, всегда толпилась вокруг Оппенгеймера. Он был хорош на вечеринках, женщины его просто обожали». Однажды кто-то устроил костюмированный бал под девизом «Несостоявшаяся мечта». Оппи явился одетым в свой обычный костюм, но с перекинутой через руку салфеткой, намекая, что когда-то хотел стать официантом. Скорее всего, это была рисовка, нарочитая демонстрация скромности, а не реальная тоска по анонимности. Работа директором по науке самого важного проекта военного времени как раз означала, что «несостоявшаяся мечта» Оппенгеймера вполне состоялась.
По воскресеньям многие сотрудники ходили в соседние горы на прогулки и пикники либо брали напрокат лошадей из бывшей школьной конюшни. У Оппенгеймера был свой прекрасный четырнадцатилетний жеребец Чико темно-рыжей масти, на котором он ездил по обычному маршруту — с восточной стороны поселка на запад до горных троп. Оппи умел водить жеребца «одноногой» рысью, когда копыта касаются земли в разное время, по самым трудным тропам. Всех встречных он приветствовал взмахом «поркпая» цвета жидкой грязи и какой-нибудь прибауткой. Китти тоже была «очень хорошей наездницей с истинно европейской выучкой». Первое время она выезжала на Дикси, стандартбредном иноходце, бывшем участнике скачек в Альбукерке. Потом переключилась на лошадь чистокровной породы. Их всегда сопровождал вооруженный охранник.
Физическая выносливость Оппенгеймера во время конных и пеших походов в горы неизменно удивляла попутчиков. «Он всегда выглядел таким хрупким, — вспоминал доктор Хемпельман, — всегда был болезненно худ и в то же время удивительно силен». Летом 1944 года Оппи с Хемпельманом доехали верхом через хребет Сангре-де-Кристо до ранчо «Перро Калиенте». «Я чуть не умер, — говорил Хемпельман. — Он ехал на своей лошади быстрым шагом и прекрасно себя чувствовал. Моя же лошадь, чтобы не отстать, то и дело переходила на рысь. В первый день я, кажется, проехал тридцать или тридцать пять миль и чуть не свалился замертво». Хотя Оппи редко болел, его донимал сухой кашель — результат привычки выкуривать по четыре-пять пачек сигарет в день. «Мне кажется, что он перешел на трубку лишь для того, чтобы не курить сигареты одну за другой», — сказала одна из секретарш. Его периодически одолевали длительные приступы неудержимого спазматического кашля, а лицо, когда он пытался говорить сквозь кашель, становилось пурпурным. Превратив смешивание коктейлей в настоящий ритуал, Оппи даже в курении выработал особый стиль. В то время как большинство мужчин стряхивали пепел, постукивая по сигарете указательным пальцем, Оппи выработал странную привычку смахивать пепел кончиком мизинца. Из-за этой привычки кончик его мизинца настолько ороговел, что выглядел обожженным.
Постепенно жизнь на плоскогорье стала если не роскошной, то комфортной. Солдаты кололи, складывая в поленницы, дрова для топки кухонных печей и каминов. Военные убирали мусор и завозили уголь для котельных. Каждый день армейцы привозили на автобусах из деревни Сан-Ильдефонсо индейских женщин, работавших домашней прислугой. Одетые в унты из оленьих шкур и цветастые индейские платки, обвешанные украшениями из бирюзы и серебра, индианки быстро примелькались в поселке. Каждое утро, отметившись в армейской кастелянской службе у водонапорной башни, они на полдня расходились по немощеным дорожкам к закрепленным за ними семьям. Их так и прозвали — «полудневки». Идея, поддержанная Оппенгеймером и осуществленная военными, заключалась в том, чтобы разгрузить жен ученых от повседневных забот и позволить им работать секретаршами, лаборантками, учительницами или «операторами вычислительных машин» в техзоне. Это, в свою очередь, помогало армии сохранять в Лос-Аламосе минимально возможное население и поддерживать боевой дух большой массы умных, энергичных женщин. Домашняя прислуга выделялась по мере надобности в зависимости от важности работы и продолжительности рабочего времени домохозяек, количества маленьких детей в семье, а также в случае болезни. Хотя этот армейский социализм не всегда работал четко, он здорово облегчал жизнь на плоскогорье и помог превратить оторванную от мира лабораторию в слаженно работающую общину с полной занятостью.
В Лос-Аламосе всегда был высок процент одиноких мужчин и женщин, и армия, естественно, мало преуспела в их разделении. Когда председателем муниципального совета был Роберт Уилсон, самый младший среди руководителей лабораторных групп, военная полиция распорядилась закрыть одно из женских общежитий и уволить его обитательниц. В совет явилась толпа заплаканных женщин и решительно настроенных холостяков, протестующая против решения. Уилсон описал дальнейшие события следующим образом: «Как оказалось, девушки устроили процветающий бизнес на удовлетворении насущных потребностей молодых мужчин за определенную плату. Армия смотрела на это сквозь пальцы, пока не заявил о себе рост заболеваний, — пришлось вмешаться». Совет решил, что число женщин, занимавшихся подобным ремеслом, было невелико; после усиления мер гигиены общежитие решили не закрывать.
Каждые несколько недель жителям поселка на «холме» разрешалось проводить вторую половину дня в Санта-Фе и делать покупки в магазинах. Некоторые пользовались возможностью, чтобы пропустить стаканчик в баре отеля «Ла фонда». Оппенгеймер не раз ночевал в прекрасном толстостенном глинобитном доме Дороти Маккиббин на Олд-Санта-Фе-трейл. В 1936 году Маккиббин потратила 10 000 долларов на строительство дома-ранчо в испанском стиле. Участок площадью полтора акра находился на южной окраине Санта-Фе. Со своими резными испанскими дверями и верандой по всему периметру, дом, казалось, простоял здесь не одно десятилетие. Дороти заполнила его местной античной мебелью и коврами навахо. Как «привратнице» проекта, Дороти был выдан пропуск категории Q (сверхсекретный), и Оппенгеймер часто использовал ее дом для конфиденциальных встреч в Санта-Фе. Маккиббин любила играть роль «хозяйки притона», но не меньше любила проводить тихие вечера с Оппенгеймером, готовя его любимое блюдо — стейк со спаржей — в то время, как он смешивал «лучшие мартини в мире». Для Оппенгеймера дом Маккиббин служил убежищем от постоянной слежки, которую ему приходилось терпеть на «холме». «Дороти любила Оппенгеймера, — говорил потом Дэвид Хокинс. — Они были друг для друга доверенными друзьями».