Почему я ненавижу фанфики (СИ)

— Не знал, что всё было так серьезно, — сказал Никита, взворошив в памяти информацию о его травме — было дело, зачем-то и кому-то искал. — Но триггеров у него нет. Либо он смог их победить.
— Что это?
— Вещи или события, — Никита положил руку на край стола — хотелось держать в пальцах что-то твердое и понятное, раз Лёша не разрешил курить у него дома. В ту же секунду Дементьев дал ему карамельку, поставил рядом кружку и потянулся сместить язычок чайника. — «Крючки», способные влиять на психику…
— Какие?
Лёша подтянул табуретку и сел. В домашней футболке и штанах, весь тёплый, расслабленный, он смотрелся открыто и приятно. Совсем не так, как на улице.
Никита невольно скользнул взглядом по линии плеч — руки были крепкие, заметно работящие. Интересно, где он работал?
— Массы. Особенно красная глина, — Никита сжал карамельку и повертел её в пальцах. — Он вмешивал в неё мою кровь. Хриплый надрывный кашель. У него был рак лёгких. Сигаретный дым — пройденный этап. Музыка… старый джаз, такой, с хрипами и артефактами, на пластинках.
Никита замолчал, уставившись куда-то в пустоту перед собой.
— Это было так давно…
И верно. Очень давно.
Очень давно — он задыхался от одного вида бронзового всадника. Таскал родных по галереям и полчаса мог стоять у гипсовой головы, впитывая замерший в вечности миг воссоздания. Момент восхищения формой. Кто-то, где-то, когда-то был так же сильно и глубоко болен — это вводило в экстаз.
Он был не увлечен. Влюблен, наверное, с того момента, как научился фокусировать зрение. В мир и в многообразие его созданий, в мастерство, с которым Микеланджело, Огюст Роден, Пракситель создавали свои творения.
А потом ему, едва научившемуся летать, выдрали крылья. С корнем. Втоптали в ледяную лужу грязи, наступили на лопатки и дернули так, что хрустнуло больно и сломалось навсегда.
— Я жил скульптурой. Должен был жить, — прошептал Никита. — Но никогда уже не смогу.
— И ничего не помогает? — Лёша посмотрел так, что пробрало до самого желудка.
— Пробовали разное… лекарства, терапии. Всё это чушь. Танцору сломали ноги, художнику выкололи глаза, певцу подрезали связки. Можно закурить, а?
— Нет. Съешь леденец.
— Вот же блядский зануда, — Никита фыркнул. Вскипел чайник, и Лёша налил воды в чашку, а потом предложил чаи на выбор. Чаями он явно увлекался. Коробочек было штук десять.
Затем отошёл к окну. Постоял там недолго, вглядываясь в темнеющие закоулочки двора и что-то обдумывая.
Никита выжидал. После таких пауз он слышал одно и то же — ну, понимаешь ли, нужно бороться. Нужно заставлять себя меняться к лучшему. Нужно жить ради самой жизни, зайчик. Найди себе хобби. Или лучше девушку. И всё наладится, вот увидишь.
Он боролся. Он менялся, правда, к худшему. Жил ради жизни и каждый раз с радостью окунался в её дерьмо с головой. Даже нашёл себе хобби — перепродавать дипломы тупеньким неучам и вертеть постыдными секретами. С девушкой, к сожалению, были проблемы…
— Проще всего тебя убить, — сказал Лёша и все схемы треснули по швам.
Никита чуть не подавился чаем, а потом завороженно уставился на напряженную спину.
— Но я попробую кое-что другое.
— Вот спасибо, — прохрипел Зацепин. — С чего такая щедрость?
— Ты мне нравишься, — прямо и без увиливаний ответил Лёша, поворачиваясь.
— А как же «борись, ищи хобби, отвлекайся»?
— Совет — это не способ решения проблемы. Это попытка избежать ответственности. Раз ты всё ещё поддерживаешь общение со мной, значит, позволяешь вмешаться. Этого достаточно.
— А тебе-то зачем?
Лёша вновь подошел, сел рядом. Подпер голову рукой.
— Я люблю помогать.
Он любил помогать. Даже не любил — был вынужден.
Шёл дождь. Лил стеной. Четверо парней загоняли злобного пса в тупик, чтобы забить его палками до смерти.
Тем вечером они получили в придачу ещё одну жертву — излишне наглого мальчишку со смешными мокрыми кудряшками.
— Оставьте его в покое! Что он вам сделал?!
— Это бешенный пес! Свали, пока не огреб!
Не свалил. Огреб.
 
Лёша вздохнул, вспоминая дрожащее, лохматое, мокрое под ладонью. Совсем не злое, но напуганное до смерти.
Вспомнил и кровавые сопли, раскрасившие ему светло-бежевую толстовку кривыми разводами. И боль, тягучую, тупую, в самой глубине тела.
За пса ему сломали два ребра и выбили зуб.
В ту секунду он по-настоящему проклинал себя. Проклинал что-то, что всегда отзывается на чужие страдания. Что-то, что не даёт пройти мимо, закрыв глаза. Что-то, что вынуждает каждый раз спасать бездомных животных, прикрывать младших детей от наглых старших, подставлять плечо плачущим и неизменно приходить на выручку.
— Ваш сын — ангел, — улыбался доктор. Мама хмурилась, но в её всегда прохладных голубых глазах была тихая гордость.
— Он просто придурок, — злобно шипел Артур. Но потом, стоило ему попасть в передрягу, первым делом бежал к брату.
Он знал, что его защитят даже ценой заживающих ребер.
— Наверняка всегда находился кто-то, кто с удовольствием пользовался твоей добротой, — гаденько сказал Никита.
— Да.
Когда раздался звонок в дверь, они одновременно дернулись. Ментальный пузырь, окруживший двоих плотным коконом понимания, лопнул.
Лёша пошёл открывать.
Через минуту в коридоре показался кто-то. Никита вглядывался с интересом, будто наблюдал чрезвычайно увлекательное комедийное шоу.
— О, ты не один, — заявили с порога. — Одолжи денег.
— Что, опять прогулял? — интонации голоса звучали совсем иначе. Если сравнивать, то теперь Лёша не говорил, а плевался азотом. Поэтому любопытство победило, и Никита юркнул в коридор.
В дверях топтался парень. Чуть-чуть, буквально на пять сантиметров выше Лёши, тоже голубоглазый и кудрявый. Правда, его волосы были длиннее и стягивались на затылке в иисусий хвостик.
Лицо, взгляд, поза — всё буквально вопило о показательном неуважении. По меркам Зацепина он был мерзкий, почти как Подольский, только в разы хуже.
— Ты отдавать собираешься? — спросил Лёша, так и не дождавшись ответа на свой вопрос.
— Тебе что, сложно? — нетерпеливо взъелся Артур.
— Он не может занять денег, потому что уже дал мне в долг всё, что было, — внезапно вмешался Никита. — Увы-увы.
Лёша покосился на него со странным выражением, как-то неуверенно и выжидающе.
— А ты вообще кто? — нахмурился Артур.
— Дед Пихто на Коне в Пальто, блядь, — растянув губы в ухмылочке, сказал Никита. — Тырим деньги у брата и не возвращаем долги? Стрёмно быть тобой.
Он чувствовал себя в своей стихии. Общаться с придурками всё-таки отличное хобби, прямо-таки первоклассное. Всегда спасало.
— Дружбу с клоуном завёл?
— В моей шоу-программе есть выступления с кинжалами, хочешь покажу?
— Прикрой-ка рот, я не с тобой разговаривал.
— Лучше будет, если ты прикроешь-ка за собой дверь. Потому что сегодня бабосиков тебе не дадут.
Лёша молчал. Никита не видел его лица, но чуял — вмешиваться он будет только в крайнем случае. Жаль, случай настал довольно быстро.
Артур протянул руку, чтобы дернуть Никиту за грудки, и Лёша перехватил её в воздухе. Это дало в очередной раз убедиться, что у него чудовищная реакция — почти животная.
Он ничего не сказал. Ничего вообще. Просто отвёл кулак брата в сторону и посмотрел ему в глаза.
Артур сплюнул. И, выругавшись от души, отступил.
Лёша захлопнул дверь. А потом, уткнувшись в неё лбом, расхохотался.
Смех был прежний — лающий, светлый, и Никита слегка прибалдел от такой реакции.
— Дед Пихто… на коне… — просипел он. — Боже…
— Эй, я сохранил твой кошелёк от разорения. Я молодец или не очень?
— Молодец. Я уже устал от его выкрутасов.
— Тогда ладно.
Лёша вдруг перестал смеяться.
— Останешься на ночь?
Сложив руки на груди, Никита разглядывал смягчённое улыбкой лицо. Дементьев красиво улыбался — жаль, что очень редко вот так, полностью.