Почему я ненавижу фанфики (СИ)

В тринадцать мальчика отправили познавать азы художественной грамоты — к уважаемому мастеру и великому учителю. А великий учитель увидел в нем что-то, что подорвало его внутренний стержень.
Хотя был ли он, этот стержень — никто теперь не скажет, но…
Кажется, чуткие пальцы творца пытались вылепить из него совершенство, да только глиной он был неподатливой, слишком живой. Только едкий запах кофе и сигаретный дым напоминали мальчику о том, что он ещё существует.
Он несколько дней висел на крюке. И боль растекалась по телу от уязвимых шейных косточек до поясницы. Творец налеплял, как на болванку, куски глины — на плечи и руки, на грудь, на лицо. Куски засыхали и отваливались. Не лепилась скульптура.
Он ведь был человеком, да?
Человек. Век. Чело. Это столетний лоб или лоб и веки?
Никита бросил сигарету, поднялся на свой этаж, придерживая эластичный бинт на больной ноге — уже жалел, что снял гипс, но чувствовать эту налепку было намного хуже.
Открыл дверь. Руки сами потянулись к полке — к холодному и глянцевому фарфору. Фарфор всегда приводил мысли в порядок.
Он сел на пол и стал вертеть любимую чашку. Изящная тоненькая ручка крепилась небольшим шарообразным узлом — пальцы описали дугу, поднялись вверх по ровной белой прохладной грани. Край полусферы, кольцо, к которому человек должен прикоснуться губами, изогнуто, чтобы капли напитка стекали внутрь, а не по внешней стороне.
Просто и правильно. Правильно и просто.
Почти как нормальный секс. Только у него нормального не было давно. И быть не могло.
Не слепилась скульптура. Ни скульптура, ни человек.
Лёша выглядел совсем по-другому. В обычной осенней белой куртке, в тонкой серой шапке с модным «наплывом» на затылок. Казался тонким, почти полупрозрачным. Мягкие светло-русые кудри волнами обрамляли высокие скулы.
Не сошелся с воспоминанием — упрямым спокойным парнем в кожаной куртке, готовым подставить плечо совершенно незнакомому человеку…
Взгляд внимательных голубых глаз скользнул по лицу.
— Прогуляемся? — саркастично предложил Никита.
— Тогда пошли в парк, — мягко согласился Лёша.
Самым большим его достоинством были даже не кудри, о нет. Голос. Голос гипнотизера, не высокий и не низкий, мелодичный, словно тренированный, как у консультанта или детского психолога.
И всё? Только из-за голоса — сразу в душу?
— Что у тебя за проблема?
Хороший вопрос. Очень хороший.
— Проблема не у меня, — со злым весельем ответил Никита. — Я чувствую себя прекрасно и вполне счастлив.
— Неужели?
Лёша остановился возле входа в какое-то небольшое, неброское кафе.
— Коктейль будешь?
— Мы же вроде в парк собрались.
— Возьмем с собой.
— Тогда… пусть будет что-нибудь ягодное.
Он просто кивнул и пошел покупать — как ни в чем не бывало. Типа это нормально. Молочный коктейль. Парню.
То ли придурок, то ли просто слегка странный?
В парке было тихо. Возле музея бродил дворник, шаркая по асфальту веником из прутков, на ступеньках курила девчонка.
Лёша сунул в руку прохладный картонный стаканчик с крышкой и длинной трубочкой.
— Клубничный.
— Ты серьезно? Вытащил меня на улицу с больной ногой, чтобы попить коктейль?
— Я вытащил тебя на улицу, чтобы услышать историю, — Дементьев сдержанно улыбнулся уголками губ. — Может быть, на твоём примере я пойму, как быть с братом.
— У тебя есть брат?
— Да, его зовут Артур, — Лёша поймал трубочку губами, сделал пару глотков. — В последнее время совсем от рук отбился.
— Он тебе что, собачонка, чтобы к рукам идти?
Никита опрокинулся на скамейку, на которой они расположились. Поясница неприятно заныла в унисон с коленом.
Лёша рассмеялся. Смех у него был лающий и приторно-приятный.
— Нет, определенно нет. Я просто волнуюсь. Он слишком сильно рвется из семьи, это выглядит, как жест отчаяния. Но у нас хорошая семья. И речь не обо мне, кстати.
— Ничего, я тоже не прочь послушать.
Разочарование, здравствуй. Проходи, садись. Мы ждали тебя.
Всё из-за брата. Этот осторожный интерес и, казалось бы, человеческое желание понять. Боже, куда он лезет, зачем…
 
— Не думай, что я затеял это из-за того, что вы с Артуром немного похожи, — каким-то образом Лёша быстро уловил смену настроения. — Дело в тебе.
— Во мне?
Дементьев поставил стаканчик на скамейку и осторожно, но уверенно взял руку Никиты в свою. Перевернул, сдвинул вниз рукав куртки. Показались темные уродливые пятна и красный вспухший след — царапина. Никита сам уже не помнил, где и когда приобрел её той ночью.
— Их не было.
С минуту он молчал, пристально рассматривая следы чужой жестокости.
— Да. Не было.
— Чего тебе не хватает? — тихо спросил Лёша, ещё чуть-чуть спустив рукав и заметив, что синяки уходят дальше, к сгибу руки.
— Допустим, сил, — пожал плечами Никита, даже не пытаясь прервать этот почти интимный осмотр. — Сил не хватает на всякое дерьмо. Но я не жалуюсь. Мне чужие слова не помогут, не помогали и помогать не будут.
— У психологов был?
— Был. К черту их.
Лёша так же бережно натянул рукав обратно и отпустил. В самой глубине глаз осела прохладная тень. Стало быть, неприязнь.
— А у тебя что с правой рукой? — попробовав свой коктейль, спросил Никита. Кстати, напиток был очень даже.
Лёша пошевелил пальцами, снял со стаканчика крышку. Начал медленно крутить её в неловкой руке.
— Мелкая моторика. Нарушен прием сигнала, это последствие травмы.
— Серьезной?
— Да… авария. Восстанавливаю, да всё никак не получается.
Никита едко усмехнулся. Застарелая душевная боль пошла рябью.
— Пробовал лепить из глины?
— Нет, — Дементьев заинтересовался и поднял голову.
— Попробуй. Вдруг поможет.
«Я сделаю совершенство, ясно? Ясно тебе?!»
— Ты умеешь?
Откуда не возьмись нахлынул мелкий снежный дождь.
— Умел когда-то.
Кстати, а ведь скоро зима. Уже и листьев жёлтых нет — ветки оголились и почернели. Лучшее время года, самое честное. Такое же беспощадное, как жизнь.
— И почему бросил?
Никита почти рассмеялся. Обходными путями всё равно подобрались к сути, даже если не особо хотелось рассказывать об этом Ему.
— Потому что я был несовершенен.
Он вовремя повернулся и заметил угасающий жадный огонёк в потемневших, глубоких глазах. Лёша сразу же отвел взгляд — маска отстранённости села на место, как влитая. Прикрыла его живую, чувствительную душу, способную, наверное, любить весь мир.
Ничего удивительного.
Если есть кто-то вроде Никиты, ненавидящий и скрывающий, то и любящий-скрывающий тоже должен быть.
Лёша кинул пустой стаканчик в урну.
— Пошли.
— Куда?
— Я тебе помог? И ты мне помоги, если рассчитаться хотел.
— Например?
Никита двумя глотками расправился с клубничным безобразием. Блин, как там эта кафешка-то называлась?
— Глину хочу купить, — улыбнулся Лёша.
И побрел к автобусной остановке, сунув руки в карманы куртки. Мол, догоняй, калека. Нога болит? Тем более догоняй.
Он был странный. Очень странный. Как современное искусство. Такой же почти беспощадный и почти бессмысленный.
Но Никита почему-то уже не мог просто выбросить его из головы.
========== 21 - Азарт и пятничная бессонница ==========
На мой скромный взгляд, желание рисковать своей жизнью и здоровьем ради денежного приза — одно из самых странных человеческих стремлений.
Любителей экстрима можно выделить в особую категорию тех, кто направил свой вектор к Риску Получить Серьезную Травму. Данную травму в итоге получает каждый — и после, гордо задрав голову, может считаться мастером, своё отстрадавшим. Повезло, если дело не заканчивается инвалидностью или смертью. Это какой-то особый вид самовыражения?
Нередко случается так, что верящие в исполнение мечт начинающие любители погонять по артериям адреналин берутся за то, что даже профессионалы выполнить не в состоянии. И огребают по полной.