Почему я ненавижу фанфики (СИ)

И я тоже. Пусть на какой-то недолгий миг, я хотел. Хотел, чтобы его сорвало. Хотел узнать, каково это, когда тебя ломают… целиком и полностью.
Какой же придурок, а…
Переждав приступ легкого страха, я притащился на кухню. Даня курил, лениво наблюдая за суетой во дворе.
— Всё хорошо? — как можно мягче спросил я, доставая чашку из шкафа.
— Да… прости, — он взъерошил волосы на затылке. — Просто вышел из себя.
— Не ты один переборщил… — я насыпал чая в кипяток. Зеленые чаинки медленно закружились на поверхности воды.
— Не хочу причинить тебе боль, не хочу ранить, — тихо добавил Даня. — Но ты представить себе не можешь, как бывает тяжело держать себя в руках. С девушками проще — они, как правило, понимают, что делают. И если провоцируют, то с целью, если держат на расстоянии, то уверенно. Ради бога, определись, чего ты хочешь.
— Я определился.
— Ты готов в любой момент съехать с дорожки. Я это чувствую. Я тебя насквозь вижу, Блэкджек, — говорил он всё так же тихо и ровно, но разговор с каждой секундой набирал обороты, как снежный ком. — Нам не обязательно заходить так далеко. Ты рядом, этого более чем достаточно, и я справлюсь. Но твои слова для меня как красная тряпка для быка, блин.
— Прости. Иногда я поступаю жестоко… неосознанно.
— Если бы не моя агрессия, не было бы проблем. Ну, знаешь, пошутили и разошлись. Но я не могу. Так не могу. Вообще.
— В кого у тебя взрывной характер? — спросил я, когда он повернулся.
— В отца, наверное. Даже не знаю. Но дед тоже очень эмоциональный. Ты бы видел, как он нервничает, когда что-то идет не по плану.
— Слушай… а что ты там сказал? Я ничего не понял.
— А… — Даня затянулся и я, как завороженный, проследил за тем, как он выдыхает облачко дыма. Неожиданно Новиков слегка смутился и отвел глаза. — Cabeza de sierra. Это значит «засранец».
— На каком?
— На испанском. У меня бывает. Очень редко, но… да.
— Ты знаешь испанский? — я настолько обалдел, что дальше просто некуда. Пришлось поставить кружку на столешницу, чтобы случайно не уронить.
— Угу, второй родной язык. Дед со мной почти всегда говорит на испанском. У него какие-то свои тараканы.
— Почему я не знал?
— Ну ё-моё… ты и так прикалываешься насчет моей кожи и внешности, не хватало ещё шутеек про это, — Данька нервно забил сигарету в пепельницу. — Блин, угораздило.
— Да ладно тебе, это классно!
— Это ты сейчас так говоришь. А как понадобится повод подъебнуть — вспомнишь. Мне Лёши по горло хватает с его «Ай-ай, палабротас!».
— Что?
— Ай-ай, сквернословишь!
— Пф… тут ты прав, но это всё равно здорово. Интересный у тебя дедушка.
— Ага. Он даже называет меня по-своему, пф.
— Как?
— Даниэль. Иногда Дани. Говорит, что в нашей семье это был самый громкий спор… назвать ребенка на испанский манер или на русский. Как понимаешь, победила мама, но деду наплевать, что написано у меня в паспорте.
— Даниэль… — я посмаковал ощущение от имени, медленно прокатив звуки на языке. Если честно, дедушку можно понять — звучало мягче и как-то даже подходило его экзотической мордашке. — А мне нравится.
— Даже не думай, — Новиков тоже достал чашку. — Ладно, как насчет отличного завтрака от лучшего в мире повара?
— Не преувеличивай. Я готовлю очень посредственно.
— Видимо, я влюблен.
— Нет, ты просто дурак.
— Костя-Костя… в своем репертуаре, — Даня наклонился и коснулся губами моего затылка. Затем, слегка прижав к столешнице, прошептал:
— Пожалуйста, пока я не сделал чего-то, о чем буду жалеть, не дразни, ладно? Я не настолько сильный. И именно настолько несдержанный.
— Что, если я готов? — тихо спросил я, осторожно опрокинувшись ему на грудь.
— Когда ты перестанешь дрожать в моих руках — поверю.
Я печально вздохнул.
— Понимаешь… до всего этого у меня были обычные реакции, простые желания, никаких… извращений. А теперь…
— Теперь?
Я медленно развернулся и поднял голову. Новиков смотрел относительно спокойно, внимательно.
— Мне хотелось, чтобы ты переборщил так же сильно, как не хотелось. Я странный?
 
— Тебе было любопытно?
— Нет. Вот именно. Ты считаешь, что я запутался, но я понимаю, чего хочу, даже если это пугает.
Он отступил на шаг. Оглядел очень задумчиво, с головы до ног. Я почти потянулся прикрыть пятно — этот взгляд был слишком «глубоким», непривычно-пронизывающим.
— Тебе… такое нравится?
— Может быть. Я ещё не разобрался. Вообще запутался. Это при том, что я никогда не испытывал никаких… мазохистских или садистских наклонностей. С тобой всё настолько по-другому…
— Так, всё, опасная тема, — он поднял руки в жесте капитуляции. — Я понял. Мы оба запутались. И нам нужно немного времени, да?
— Наверное.
Даня полез в холодильник. Я отвлекся на слегка подстывший чай.
Окно пришлось закрыть — уже не осенняя прохлада игривой кошкой кралась по подоконнику, готовая подморозить кому-нибудь нос.
Если честно, стало легче. Только надолго ли?
— Я этого не одобряю, Костя. Не одобряю и никогда не одобрю, — говорил отец, слегка нервно проворачивая чашку. — Но это твоя жизнь. Запретить тебе любить не в моей власти. Поэтому решай сам и бери на себя ответственность за свой выбор.
— Да. Мне важно знать одно… ты не отвернешься, что бы ни случилось? — ладони вспотели, и я никак не мог заставить себя поднять взгляд и посмотреть папе в лицо. Я не испытывал стыда или неуверенности. Лишь тревогу.
И страх оказаться непонятным.
Часть меня была уверена в том, что разговор пройдет если не нормально, то терпимо. В конце концов, мои родители — люди, не терпящие осуждения, дипломатичные и понимающие. Они всю жизнь придерживались установки, что каждый имеет право выбирать, что ему делать и как.
Говорят, свобода развращает. Но, по мнению моего отца, развращают как раз-таки запреты. И чем запрет страшнее, тем сильнее соблазн.
Поэтому он никогда не говорил «нет», исключением стал лишь один-единственный случай с удалением пятна. Со временем я понял, почему.
И даже был в какой-то степени благодарен за такой категоричный отказ.
— Я не отвернулся от тебя, даже когда ты в детстве живьем сожрал лягушку. Куда тут бисексуальность. Ты сожрал чертову лягушку! С лапками и травой!
— Па-а-ап, — я рассмеялся и потер алеющие щеки. Ненавижу эту историю, пропади она пропадом.
— Добрый вечер! — вставил свои пять копеек Ньютон.
— А если серьезно, то могу дать один совет — взвешивай решения. В твоем возрасте я был доверчив. И много раз попадал в передряги по своей глупости.
— Я постараюсь.
— Спасибо, что поставил в известность. С мамой говорил?
— Да, если честно, даже немного раньше, чем с тобой.
— Что сказала?
— Сказала, что догадалась.
Я видел, что его немного расстроили новости, но с души свалился огромный камень. Папа кивнул в знак того, что разговор закончен, и я поспешил слинять в комнату, чтобы дать нам обоим возможность спокойно обдумать сказанное.
Как раз вовремя — телефон вовсю надрывался, гусеницей ползая по тумбочке.
— Алло.
— Костя, хана, — торопливо сказал Никита. — Соломонов хочет отомстить Дане за стычку в переулке. Я не знаю его нового номера, предупреди как можно скорее.
— Откуда ты знаешь?
— Они искали его домашний адрес через деканат, у меня там знакомые. Но и у Володара, судя по всему, тоже, — последнее Никита сказал с такой яростью, что злость мигом передалась и мне. — Прости, что втянул в это дерьмо. Я не знал, что всё так обернется.
— Ты не виноват. Перезвоню, — я сбросил и дрожащими пальцами тыкнул в книгу контактов. С перепугу попал не туда, чуть не психанул, но всё-таки справился со своими непослушными руками.
— Давай-давай-давай…
В ухо гудели ровные гудки. Долго, слишком долго.
— Возьми трубку, пожалуйста…