Шут

Дарий сделал стремительное движение посохом, отразившее удар, и меч, блеснув на солнце, отлетел в сторону, выбитый из рук воина. Стало тихо.
– Я не желаю тебе зла, иди и доложи о приходе моего Величества! – Дарий поднял меч с земли и, пристально глядя в глаза, протянул его владельцу.
Ошарашенный и подавленный, славившийся на всю округу своими приступами необузданного гнева, начальник стражи, к всеобщему изумлению, ушел докладывать.
Дарий, опираясь на посох, горделиво оглядывался. В его серо-голубых глазах светилось лукавство, легкий ветерок поигрывал полами запыленного рваного плаща. Обитатели замка с любопытством удивленно разглядывали этого странного человека.
Прошло довольно много времени, прежде чем появился посланный за Дарием стражник, который проводил его по коридорам в тронный зал, где уже собрались гости в ожидании представления.
Яркий солнечный свет лился в огромные окна большого зала, освещая роскошь благородного собрания. Обитые красным бархатом кресла, позолоченные доспехи, сверкание драгоценных камней. Граф сидел на небольшом возвышении в раззолоченном кресле. Рядом с ним стояли и сидели на небольших скамьях знатные гости. Под ногами у всех вертелся, заставляя спотыкаться слуг, взлохмаченный человек в шутовском камзоле – знаменитый шут соседа графа и предмет зависти всех окрестных дворян – Фабио.
Степенно ступая, преисполненный чувства собственного достоинства, Дарий вошел в зал. Он сдержанно поклонился присутствующим, как равный, и замер, глядя на графа.
– Не слишком ли вольно ты ведешь себя? – надменно поджав губы, спросил чернобородый.
– На то дает право мне мой высокий титул.
– И каков же твой титул? – с издевкой граф.
– О, он поистине поражает обилием заглавных букв, и для его произнесения мне необходимо сосредоточится. Минутку. – Дарий принял величественную позу, скроил постную физиономию и сильным голосом, заполнившим всю залу, на одном дыхании произнес: – Всевеликий Всеглупейший Король Дураков, Граф Скудоумия, Повелитель Великих Пределов Бескрайней Глупости, Мое Сиятельство – Шут!
– Ого, не слишком ли большим количеством титулов ты наградил себя? – Он пристально уставился на Дария, но тот сохранял полную невозмутимость.
– Отнюдь, я перечислил не все.
– Какие же остались?
– Те, которыми наградите меня вы!
Граф ухмыльнулся и обратился к заметно побледневшему Фабио:
– Что на эти дерзости скажешь ты, признанный лучшим из шутов?
– Почти ничего, разве что для дурака он говорит слишком заумно. А имя свое прячет, как некрасивая девица лицо, под покровом ночи, надеясь приглянуться подгулявшему чужому мужу.
– Тут Фабио прав. Как зовут тебя?
– Никак.
– При таком количестве титулов, включая будущие, нельзя без имени. Оно у тебя есть? – с нажимом спросил граф.
– Есть.
– Ну так назови его, не морочь нам голову!
– Шут!
– Просто шут?
– Нет, Шут с заглавной буквы, поскольку хорошему Шуту любое имя будет только мешать.
– Значит, моему шуту имя Фабио мешает, по-твоему? – спросил сосед графа.
– Конечно, мешает. Фабио должен знать, что он шут, чтобы пошутить, получается, что шутит сначала Фабио, и только потом, когда Фабио становится шутом, шутит шут!
– Ха-ха-ха!!! Ну ты силен. От твоих суждений мысли в голове бродят, как прокисшее вино…
– Прокисшее вино – речи Фабио, мои же подобны хмелю молодого вина, пьешь много, мир вокруг вертится, язык говорит все, о чем думает голова. И любой человек становится подобным мне, то есть говорит то, что думает, а не думает, что говорить…
– Нам рассказали, как ты обезоружил лучшего нашего воина – начальника стражи и исхитрился при этом остаться в живых. Ты был воином? – чернобородый окинул пристальным взглядом фигуру Дария.
– Я никогда им не был, будучи всегда королем шутов.
– Ты и родился королем? Обычно рождаются принцами… – граф снова усмехнулся.
– Не у каждого принца есть шанс стать королем, зная это, я снизошел до этого мира, сразу родившись королем!
– Кто же в таком случае твои родители?
– Ее величество Глупость и его святейшество Дурак. Только столь роскошный брак мог даровать мне столь высокий титул и столь благозвучное имя! Триктрак, Шут-дурак, триктрак, и только так!!! – Шут, прижав посох к себе, сделал необыкновенное сальто, высоко выпрыгнув с места, и кубарем покатился к возвышению, на котором восседал граф. После чего положил посох на пол и уселся на него верхом.
 
– Вот моя лошадь, что росла в лесу, пока я не попросил дровосека срубить мне ее, после чего дровосек превратился в конюха, я постриг зеленую гриву, но она быстро пожелтела и облетела. Мой конь – палка, мой ум – глупость, мой дом – замок, мой слуга – язык, мой хозяин – ты. Да будет так, триктрак, Шут-дурак!..
Речи Дария, его облик и манеры сначала насторожили графа и произвели на него неприятное впечатление. Но вскоре ему на смену пришла симпатия, которая в глубине сознания слегка удивляла даже его самого. Шут его забавлял. Всю неделю Дарий развлекал гостей замка, вызывая неудовольствие конкурентов, лишившихся всяческой надежды получить место при дворе, и актеров, особо бездарных из которых Дарий блестяще пародировал.
 
Шут
 
Граф очень быстро привязался к своему Шуту. Особенно после того, как чернобородый воин внезапно исчез из замка, отправившись с важным поручением в дальние земли, и не вернулся. Чему предшествовал тихий разговор Шута и графа. Ходили слухи, что чернобородый воин и Шут повздорили, что острый клинок на пути встретил посох и посох расколол сталь. Много слухов блуждает по замковым коридорам, не всегда стоит им верить. Не отпуская ни на минуту Шута, граф даже повелел соорудить ему ложе в собственных покоях. Шут стал незаменимым и вездесущим.
Иногда начальнику стражи казалось, что вместо одного шута в замке оказалось их несколько, Дарий словно мог оказываться в двух-трех местах одновременно. Каждый раз, когда начальник стражи начинал задумываться об этом, его одолевали сонливость и головная боль. Так что он вынужден был смириться с существованием в замке странного Шута – одного или нескольких, этот вопрос так и остался для него без ответа.
* * *
Приглашенный художник работал над парадным портретом графа, горделиво восседавшего на подобии трона, увенчанного изукрашенным драгоценными камнями графским венцом. Шут долго, придирчиво рассматривал полотно, сравнивал работу художника с оригиналом, потом, приблизившись к графу, стал поправлять венец, протирать каменья, добиваясь особого блеска. Он все это время протяжно и горестно вздыхал.
– Что печалит тебя, Всеглупейший?
– Мне нравится твой головной убор, он красиво блестит, добавляя величие твоему сиятельному облику.
– Разве это плохо? Что в этом усмотрел ты для себя горестного?
– Не для себя, а для тебя. Ты столь велик, вон в золоте и каменьях, что мой вид рядом с тобой внушает мне печаль. Посуди сам: у тебя на голове признак сана, а я – Всевеликий и Всеглупейший (не будем отвлекаться от истины, перечисляя все титулы, в том числе и пока не придуманные тобой для меня), хожу в простом колпаке…
– Твой колпак, равно как и твой камзол, сшиты из кусков лучшей парчи.
– Это так, но я должен носить корону, чтобы подчеркивать твое величие – ведь не каждому королю служит Король шутов!
– Корона для Шута – это уже слишком!
– Мне не нужна простая корона.
– Еще лучше, а какая нужна? Золотая?
– И не только. Прикажи своему ювелиру сделать для меня три бубенца – золотой, серебряный и медный. Пусть также сделает еще по два золотых и серебряных про запас. Белошвейка пришьет их к трем концам моего колпака. И я буду достоин стоять рядом с твоим величеством…
Обычно суровый граф был не в силах противиться и вскоре исполнил пожелание Шута. Когда бубенцы и новый колпак были готовы, Шут долго вертелся перед зеркалом в дальних покоях графа, не желая выходить и сообщая, что боится выйти и не приглянуться честному собранию. Наконец, под мелодичный звон, сделав великолепное сальто, Шут показался в тронном зале. Он выделывал всевозможные кульбиты, причем двигался таким образом, что бубенцы, пришитые и к башмакам, и к манжетам, звенели в такт, создавая ту или иную модную мелодию.