Бурят (СИ)

— Я все же думаю, что привлечение национальных кадров…
— Иосиф Виссарионович, у партии гимн какой?
— Не понял, какая связь… «Интернационал».
— Вот именно что «интер». Партии тоже национальность должна быть безразлична: все большевики равны. И все не большевики — тоже. А если кто-то думает иначе…
«Думающие иначе» много времени на размышления тратить не могли, у них и других забот хватало: нужно было мерзлую землю копать. За весну и лето в вечной мерзлоте было прорыто чуть больше ста километров больших туннелей — настолько больших, что в них поезд мог заехать свободно. Однако поезда в них не ходили, хотя рельсы там и были проложены — но по рельсам катались лишь вагонетки, в которых на длительное хранение привозились разные «скоропортящиеся продукты». И начали эти продукты заводиться в штольни уже с середины ноября — то есть когда на улице стало достаточно холодно, чтобы эти продукты могли сами замерзнуть. В основном в штольни заводили мясо и рыбу: мясо завозили в хранилища Забайкалья, куда его много из Монголии приходило, а рыбу — в Воркутинские и выстроенные к северу от Лабытнанги, до которых уже дотянулись рельсы. Конечно, рыбу туда все же довезти тоже требовалось, но по рельсам бегало уже достаточно вагонов-рефрижераторов (большей частью немецких, но уже и отечественные появились).
Еще у «альтернативно думающих» была возможность героически потрудиться на засолке селедки: Николай Павлович разумно счел, что отправлять не очень советский народ в ссылку на курорты Алтайского края или Южной Сибири несколько неправильно — и ссыльные теперь осваивали берега очень богатого рыбой Охотского моря. В Комсомольске рыболовецких суденышек много понастроили, так что рыбы теперь в море ловилось немало — но ее нужно было после этого разделать и засолить. А другой работы для ссыльный в этих поселках просто не было — ну а просто так их кормить никто не собирался.
Станислав Густавович как-то поинтересовался у Николая Павловича:
— Мне вот что интересно: рыбы мы наловили столько, сколько за пару лет всей стране не съесть — так зачем ты столько денег тратишь на то, чтобы ее еще больше добывать?
— Знаешь, я тебе так отвечу: еда лишней никогда не бывает. В этом году урожай, в другом — поля пустые — вот тут-то запас и пригодится.
— В этом году мы собрали даже больше ста миллионов тонн, из которых двадцать мы ни продать, ни съесть не сможем. А еще с прошлого года десять миллионов…
— А народу в стране почти сто восемьдесят миллионов, и каждый, обрати внимание, очень не против что-нибудь сожрать. Я тут книжку одну нашел, буржуйскую конечно, но там некоторые умные слова все же встречаются. Я тебе ее дам почитать… не бесплатно, конечно — но как соседу скидку предоставлю… процентов двадцать. Так вот, в книжек черными буквами написано, что для правильного прокорма одного человека требуется одна тонна зерна в год.
— А ты видел человека, который в состоянии столько сожрать?
— Сожрать человек сможет зерна — в виде хлеба или каши какой — в год килограмм двести пятьдесят, или даже двести. Но двести он сожрет только если остальные восемь центнеров будут потрачены на прокорм птицы и скотины, и человек вместо голого хлеба будет есть и яйца, и молоко с маслом, и мясо. Я, конечно, в арифметике не так силен как ты, но, сдается мне, что книжечка-то не особо и врет. То есть врет, конечно: я и так, и эдак прикидывал, но все равно получатся что на самом деле потребно будет центнера на два больше, а то и на три. Только если всякие овощи с фруктами тоже по какой-то шкале на хлеб пересчитывать…
— Интересная точка зрения… да, книжечку ты мне почитать дай: лишние знания, как ты говоришь, тоже лишними не будут. А я… да, вот что сказать хотел: мне тут товарищ один сказал, что на селекционера Пустовойта жалоба коллективная пришла, написано, что он против Советской власти злостно замышляет…
— Это зерном которого всю Кубань засеяли?
— Да.
— А товарищ этот не сообщил, кто именно на Пустовойта пожаловался?
 
— А как же! Верные его соратники, ученые Кубанского сельхозинститута.
— Списочек есть?
— У товарища Малинина списочек… я просто думаю, что может стоит этот случай в газетах расписать? А то что-то многовато подобных жалоб сейчас в разные инстанции приходит: что-то очень много товарищей желают срочно занять высокие должности в повышенными зарплатами и прочими льготами.
— Вот просто взять и написать, что клеветники, возведшие напраслину на товарища Пустовойта по всей строгости советских законов, потому что товарищу Буряту морды их не понравились?
— Но ты же председатель ЦИК, так прими закон, по которому за клевету на заслуженных людей нужно обязательно по всей строгости. Вплоть до высшей меры социальной защиты — надеюсь, что это инстинкты хапужно-завистливые пригасит.
— Ну, насчет высшей меры — это ты придумал… правильно, наверное.
— Ты только Сталину не говори, что это я придумал, а то он меня сожрет.
Слава, у нас в стране — свобода слова. Любой человек вправе нести любую чушь. А государство — например, в моем лице — вправе эту чушь игнорировать… или принимать к сведению. Ты де у нас кто?
— Кто-кто… начальник отдела в Госплане.
— Это — что. А кто — ты у нас советский гражданин. Представитель, можно сказать, народа. И твой глас — это как раз глас народа получается…
— Ну уж…
— А кто там конкретно в народе что вякнул — не царское дело разбираться. Глас народа властью услышан, осмыслен… Так что раз уж народ желает за клевету высшую меру применять — то кто мы такие, чтобы глас его игнорировать?
— Ну, раз глас народа, тогда да. И подожди, я сейчас домой поднимусь, еще один глас принесу. Я тут на досуге просто так подсчитал, со скуки, можно сказать… в общем, если в новых областях площади госхозов вдвое увеличить…
— Слава, доешь спокойно, после ужина свой глас ко мне занесешь, там обсудим.
— Конечно… ты извини, мне тут просто в голову внезапно пришло… вспомнилось: у России каждые одиннадцать-двенадцать лет…
— Это тебе вспомнилось, а я, между прочим, этого и не забывал. Ты еще что-то хочешь мне рассказать о том, что у нас продукт хранить негде?
— Нет… ладно, после ужина все занесу, там действительно будет что обсудить…
Забота о продовольствии — дело исключительно важное (особенно когда с продуктами вообще паршиво). Но не менее важное дело — забота о том, чтобы это продовольствие никто отобрать не смог. А желающих было немало, все же прокормить себя могли далеко не все страны на планете. И даже в Европе не все страны — а раз Советская Россия их кормить не желает… Больше всего тех же британцев возмущало то, что СССР отказался продавать Британии зерно и сахар. Правда, на цены, предлагаемые британцами, вообще никто в мире не позарился. Даже Аргентина — и та зерно за предложенные англичанами суммы поставлять отказалась. И даже мясо им продавать отказалась — точнее, мясо они поставить в Британию согласились, но оплачивать поставки потребовали американскими долларами или просто золотом. Не то, чтобы об этом на каждом углу заинтересованные стороны кричали, но кому надо — тот об этом узнал — и курс фунта сразу упал на двенадцать процентов. Потому что янки тоже фунты брать за зерно не захотели.
Французы тоже остались недовольны отказом поставлять им зерно — настолько недовольны, что начали уговаривать соседей объявить Советскому Союзу полное торговое эмбарго. Правда уговоры особым успехом не увенчались: для этих соседей контракты с Советским Союзом гарантировали достаточно приличный уровень доходов. Бельгийцы — те с удовольствием продавали в СССР различные станки, голландцы колониальными товарами Советский Союз снабжали, причем не только своими: те же британцы голландцев не спрашивали, для чего они всякое в их колониях покупают…
А хорошие бельгийские станки начинали работать на различных хороших советских заводах. Например, на заводе по выпуску тяжелых мотоциклов с коляской, или на заводе по выпуску легких грузовичков. А то, что в коляске мотоцикла ставился двенадцатимиллиметровый пулемет, а на грузовичке — вообще автоматическая пушка калибром двадцать три миллиметра — так это конструктивные особенности, обусловленный суровой русской природой. Надо же чем-то отбиваться от стай диких медведей, подкарауливающих путников на лесных дорогах? К тому же при нужде и пулемет, и пушку снять можно…