Бурят (СИ)

Вторую шахту, попроще (там грунт оказался «подходящим») уже выкопали в Березниках и даже начали потихоньку в ней сильвинит добывать. Вот только очистка хлористого калия велась совершенно кустарным способом: породу мололи в примитивных жерновных мельницах, рассолы делались в больших эмалированных бочках и в других таких же бочках они охлаждались, чтобы этот калий в осадок выпал. Калий выпадал, примерно по паре тонн в сутки выпадал — но это делалось скорее от отчаяния, потому что нужного промышленного оборудования вообще не было еще. Но в Березниках хотя бы железная дорога была, а в Соликамске дороги еще не было — впрочем, проложить меньше чем три десятка километров собирались уже к концу мая. А вот когда появится оборудование для химического завода, было совершенно непонятно.
И по этому поводу у Николая Павловича возникли весьма серьезные разногласия и с Кржижановским, и со Сталиным. То есть с Госпланом и с партией, поскольку после серьезных чисток Иосиф Виссарионович стал, по сути, главным партийным руководителем. А вопрос не ограничивался лишь добычей калия, просто здесь он наиболее ярко «высветился»: дело в том, что когда строительство калийных шахт только началось, немцы предложили свою помощь и в строительстве шахт, и в строительстве заводов по получению чистого хлористого калия. Не бесплатно, конечно, предложили — но в Госплане посчитали, что «с немцами строительство выйдет гораздо дешевле». А Николай Павлович считал, что «пусть дороже, но своё будет». И считал не из какого-то «квасного патриотизма», а из-за того, что был убежден, что парой рудников дело не ограничится и стране необходимо иметь для расширения производств собственную промышленную базу и государство, потеряв год времени и кучу денег на старте, впоследствии эти потери возместит многократно.
А потери денег были довольно заметными: турецкую руду везли в Керчь, где на срочно восстановленном (задорого) заводе, который был заброшен еще до войны, из руды выплавляли феррохром. Который затем везли в подмосковный город Затишье на завод «Электросталь», где выплавлялась нержавейка. Эту нержавейку в слитках отправляли на завод Гужона (то есть на «Серп и Молот» конечно же), где ее раскатывали в ленту, а из ленты варились трубы. Которые затем отправлялись в Сормово, где из этих труб и листовой нержавейки изготавливались агрегаты для перекристаллизации удобрения. Все это было очень долго и совсем не дешево — особенно если учитывать, за сколько реально приобреталась хромовая руда — но по прикидкам Николая Павловича выходило, что года через два стоимость одной калиевой установки сократится более чем втрое. И не потому, что производительность труда в стране возрастет на порядки, а потому, что он прекрасно помнил слова Лодондагбы о том, что в России где-то в кайсацких степях есть огромнейшее месторождение хрома. Степи, конечно, большие — но сегодня в этих степях уже почти полсотни геологических экспедиций трудились. То есть летом трудились, и лишь к весне, после обработки собранных материалов, будет понятно нашли они что-то или нет. Но ведь обязательно найдут: пока что все рассказы Лодондагбы о богатствах земли русской (и монгольской) полностью подтверждались…
А то, что отечественная промышленность все равно справится с любыми трудностями, причем лучше, чем любая заграничная, наглядно подтверждалась в Барнауле. Этот город во время революции сгорел практически дотла, и его три года вообще никто не старался хоть как-то «оживить». А тут постарались — и еще в октябре там заработали сразу три очень полезных для страны завода. Тракторный, на котором начали производиться тракторы колесные (к гусеничным картофелекопалку прицепить было невозможно), завод станкостроительный и завод трансформаторный. Причем все три завода были полностью оснащены отечественными станками. Сейчас там же — и тоже с использованием исключительно отечественных станков — возводилось еще четыре крупных завода. По которым, правда, вопросы появились уже у товарища Струмилина:
— Николай Павлович, в Барнауле сейчас жилищное строительство большое ведется, а рабочих-то для заводов откуда завозить планируете? Мне, чтобы неверные планы по другим заводам и фабрикам не составлять…
 
— Станислав Густавович, в Алтайской губернии полтора миллиона одних крестьян…
— И что?
— Двести пятьдесят тысяч мужиков, из которых стране через три года нужны будут тысяч двадцать пять. Так что вопрос не в том состоит, откуда рабочих туда везти, а куда лишних мужиков девать! В Барнауле на новых заводах мы их тысяч двенадцать пристроим, тысяч пятьдесят, а то и семьдесят по старой привычке в деревнях останется еще лет на пять-десять, а с прочими что делать?
— И что?
— Это вы мне должна сказать. Как правоверный большевик, я бы предложил лишних крестьян расстрелять как мелкобуржуазную прослойку, но я большевик не правоверный, вашего товарища Маркса считаю шарлатаном и провокатором, прислужником британских банкиров — а потому крестьян расстреливать не собираюсь. В Алтайской губернии мы можем лет за пять подготовить двести тысяч промышленных рабочих, а если еще и баб мужицких к делу приставить…
— Чугун выплавлять? — ехидно решил уточнить Станислав Густавович.
— Можно и чугун, но если этих баб за швейные машины посадить, на фабрики по выработке консервов каких поставить… да мало ли работ, где сила мужицкая не нужна особо? А вот зарплата бабская семьям мужиков, из деревни выдернутых, лишней не покажется — и наша с вами прямая обязанность дать им эту зарплату! Дать то, что они за зарплату эту купить пожелают!
— То есть дать им рабочие места на заводах и фабриках. Мысль верная, но остается непонятным, где все эти заводы и фабрики взять?
— За два года мы запустили семнадцать только станкостроительных заводов, и сколько новых заводов они теперь могут станками обеспечить?
— Ну, после вашего указа завод братьев Бромлей — то есть «Красный Пролетарий» — выделывает до пяти тысяч токарных станков в год, это на десяток новых машиностроительных заводов хватит. Ивановский завод раза в полтора больше, остальные я не помню, но куда как меньше. Саратовский завод точно можно вообще не считать…
— Это почему?
— А там только большие карусельные станки делаются, десятка по три в год — но любому заводу машиностроительному один-два таких станка и нужны всего, причем далеко не каждому нужны. Так что Саратовский — это в доукомплектацию парка, с других заводов поставляемого отнести разве что можно. Но можно и проще считать: один станок — любой — это в среднем четырнадцать рабочих на заводе. И четверо возле завода.
— Возле — это как?
— Рабочий с работы в магазин идет — нужен продавец. В магазине хлеб покупает — нужен пекарь…
— Понятно.
— И если так считать, а еще посчитать, что рабочий детей в школу или детский сад отдает, то выходит, что тридцать две примерно тысячи станков, что за год в СССР сейчас выпускаются, дают работу семистам шестидесяти тысячам человек. С детьми если семьи считать, то выходит около двух миллионов.
— Ну, хоть что-то…
— А население страны прирастает за этот год на три с половиной миллиона…
— Глядя на вашу хитрую рожу, я вижу, что вас это не пугает потому что вы уже знаете, как задачку сию решить. Я тоже желаю знать, так что рассказывайте.
— Пугаться тут и не нужно, поскольку столько же, а то и больше народу потребуется в шахтах, на рудниках и на дорогах. Но все равно этого пока недостаточно будет — в городах и без того безработица сильнейшая. Но и с этим возможно буквально за пару лет справиться, ежели на то желание будет.
— Конечно будет, рассказывайте, что замыслили.
— Из урожая нынешнего года мы вполне можем продать иностранцам десять миллионов тонн зерна. Ну, поедим один год ржаного хлеба побольше, пшеничного поменьше — но лишь один год, даже меньше, до следующего урожая месяцев восемь получается. Зато за миллиард почти рублей выручки за год мы сможем все заводы, что до революции хоть какие-то станки выделывали, превратить в гиганты индустрии, а их у нас имелось сорок семь. То есть за год производство станков втрое, а то и вчетверо увеличим, со всеми вытекающими последствиями. Вы вроде арифметику неплохо учили, или вам конечные цифры в готовом виде нужны?