Весь Фрэнк Герберт в одном томе. Компиляция (СИ)
— Я боюсь неизвестности, господин.
— А я не боюсь. Попробуй сказать почему!
Монео давно ждал этого кризиса и теперь, когда он наконец наступил, испытал странное облегчение. Он понимал, что жизнь его зависит от ответа, который он сейчас даст.
— Это потому, что у вас есть огромная память, мой господин.
— Да?
Это был, конечно, неполный ответ, и Монео стал лихорадочно подыскивать слова.
— Вы видите все, что мы знаем… все и сразу. Все, что когда-то было неизвестным! Удивление для вас… удивление может вызвать только то, что вы узнали впервые. Так?
Произнося эти слова, Монео понял, что защитился вопросительным знаком там, где должно было прозвучать простое утверждение. Однако Бог-Император только улыбнулся.
— За такую мудрость я хочу сделать тебе подарок, Монео. Чего ты хочешь?
Внезапное облегчение не принесло с собой ничего, кроме новых страхов и опасений.
— Могу я снова привезти Сиону в Цитадель?
— Это заставит меня раньше подвергнуть ее испытанию.
— Ее надо разлучить с ее товарищами-мятежниками, мой господин.
— Очень хорошо.
— Вы очень милостивы, мой господин.
— Нет, напротив, я очень эгоистичен.
Бог-Император отвернулся от Монео и погрузился в молчание.
Глядя на его сегментированное тело, Монео заметил, что признаки червя стали пропадать. Это было неплохо. Потом он вспомнил о петиции фрименов, и страх вспыхнул в нем с новой силой.
Это была ошибка. Они только снова возбудят его. Зачем я сказал, что они могут подать петицию?
Фримены ждут их впереди на дороге, переправившись на эту сторону реки со своими дурацкими бумажками и приветственно размахивая руками.
Монео шел рядом с тележкой и с каждым шагом все лучше и лучше понимал, что он наделал.
Глава 17
Здесь ветры несут песок; и там ветры несут песок. Там ждет богач; здесь ожидаю я.
Отчет Сестры Ченоу, найденный среди документов после ее смерти.
«Я повинуюсь как своим обязанностям в Бене Гессерит, так и приказам Бога-Императора, поэтому я изъяла эти слова из моего официального отчёта и спрятала их в надежном месте для того, чтобы они были найдены после того, как меня не станет. Ибо Господь Лето сказал мне: «Ты вернешься к своим руководителям с моим посланием, но сейчас эти слова нельзя обнародовать. Если у тебя не получится это сделать, то мне придется обрушить свою ярость на Общину Сестер».
Об этом же предупреждала меня Преподобная Мать Сипкса перед моей поездкой к Лето: «Ты не должна делать ничего, что навлекло бы на нас его гнев».
Пока я шла около Господа Лето во время его короткого паломничества в Онн, о котором я уже рассказывала, я решилась спросить о его сходстве с Преподобной Матерью. Я сказала:
«Мой господин, я знаю, что наша Преподобная Мать обладает памятью своих предков и многих других. Расскажите, как это было у вас». Лето ответил: «Так получилось в результате взаимодействия генетической памяти и Пряности. Моя сестра Ганима и я были разбужены еще во чреве матери, разбуженные до рождения присутствием нашей предковой памяти»».
— Мой господин… в нашей общине это явление называют Мерзостью.
— Правильно называют, — произнес на это Господь Лето, — Количество предков в памяти способно подавить любого, и кто может знать, какая сила будет распоряжаться событиями и этой массой — добро или зло?
— Господин, как тебе удалось преодолеть эту силу?
— Я не преодолел ее, — ответил Господь Лето. — Нас с Ганимой спасла фараонская модель управления. Тебе известна эта модель, Сестра Ченоу?
— Мы в Общине прилежно изучаем историю, господин.
— Да, но вы не думаете над ней так, как думаю я, — сказал Господь Лето. — Я говорю о болезни правления, которой заразились греки и передали ее римлянам, которые наградили ею весь мир; так что эта болезнь никогда не исчезала.
— Мой господин предпочитает говорить загадками?
— Нет. Я ненавижу эту модель, но она спасла нас. Гани и я создали могущественный союз с теми из наших предков, которые в своей деятельности придерживались фараонского образа правления. Они помогли нам создать общность со всей этой спящей до поры ордой.
— Меня очень беспокоит это, господин, и лишает сна.
— И это правильно — так и должно быть.
— Почему вы говорите мне это сейчас, господин? Вы никогда не отвечали никому из нас такой откровенностью, во всяком случае, мне об этом ничего не известно.
— Потому что ты умеешь хорошо слушать, Сестра Ченоу; потому, что ты подчиняешься мне, и потому, что я никогда больше тебя не увижу.
Сказав мне эти странные слова, Господь Лето спросил:
— Почему ты не поинтересовалась тем, что ваша Община Сестер называет моей безумной тиранией?
Осмелев от его поощрительной манеры разговора, я сказала:
— Господин, мы знаем о некоторых ваших кровавых казнях. Они очень беспокоят нас.
И тут Господь Лето сделал одну очень странную вещь. Он закрыл глаза и спросил:
— Я знаю, что вас учат дословно и надолго запоминать слова, которые вы услышали в вашем сознании. Поэтому я сейчас рассматриваю тебя, как чистую страницу, на которой я пишу свои слова. Сохрани эти слова, я не хочу, чтобы они были утрачены.
Я заверяю свою Общину Сестер, что то, что я пишу дальше, есть доподлинные слова Господа Лето:
«Я определенно знаю, что, когда я перестану физически присутствовать среди вас, меня будут задним числом считать животным, лишенным человечности, страшным порождением Пустыни, на меня будут смотреть, как на тирана».
Это достаточно честно. Я действительно был тираном.
Тиран — это не только человеческое понятие, он не безумец — он просто тиран. Но даже вполне заурядные тираны имеют мотивы поступков, у них есть чувства помимо тех, которые приписывают им придворные историки. Но обо мне будут вспоминать, как о великом таране. Поэтому мои чувства и мотивы сохранятся в более водном виде, пока их окончательно не извратят историки. У истории есть способы возвеличивать некоторые характеры и отбрасывать другие.
Люди постараются понять меня и втиснуть в какие-то привычные для себя рамки. Они будут искать истины. Но истина всегда несет на себе отпечаток двойственности слов, которыми ее пытаются выразить.
Вы не сможете меня понять. Чем сильнее вы будете стараться, тем больше будете вы удаляться от истины, пока наконец я не превращусь в вечный миф о живом Боге!
Вот так обстоят дела. Я не вождь и не поводырь. Я — Бог. Я отличаюсь от вождей и поводырей Бог не несет ответственности ни за что, кроме бытия. Бог принимает все и, таким образом, не принимает ничего. Бога надо определить, но он все равно остается безымянным. Бог не нуждается в духовном мире. Мой дух живет во мне и отвечает на мои малейшие движения. Я делюсь с вами только потому, что это доставляет мне удовольствие — делиться с вами тем, чему научил меня мой дух. Именно он и есть моя истина.
Берегись истины, дорогая Сестра. Хотя многие искали ее, истина может оказаться опасной для того, кто это делает. Гораздо легче поверить в миф или умиротворяющую и ободряющую ложь. Если вы найдете истину, пусть даже временную, она может потребовать, чтобы вы совершенно изменили свой образ жизни. Спрячьте истину за словами. Тоща вас защитит естественная двойственность языка. Слова воспринять гораздо легче, чем дельфийские пророчества. С помощью слов можно кричать свою истину хором.
Но почему никто не предупредил меня об этом?
Я предупредил тебя. Я предупредил тебя примером, а не словами.
Слова неизбежно избыточны. Ты и сейчас записываешь их в своей замечательной памяти. Настанет день, когда люди обнаружат мои записки — в них тоже всего-навсего слова. Бессловесные движущие причины страшных событий лежат непосредственно под их поверхностью. Я предупреждаю тебя, что чтение моих слов может тебе повредить. Будь глухой! Нет никакой необходимости слышать, нет нужды ничего запоминать. Как успокаивает человека способность забывать, но как она опасна!