Весь Фрэнк Герберт в одном томе. Компиляция (СИ)

— На этот раз все может быть по-другому. Что, если…
— Перед нами открыт только этот путь, — сказал Лето. — Согласись, что мы не можем пойти путем приема зелья.
Ганима в ответ только вздохнула. Ей не нравилась эта словесная пикировка, но она понимала, какая нужда давит на брата. Знала она и страшный источник собственного неприятия. Достаточно было одного взгляда на Алию, чтобы понять всю опасность внутреннего мира.
— Ну что? — спросил Лето. Ганима снова вздохнула.
Скрестив ноги, брат и сестра сидели в одном из своих потайных мест возле узкой расселины в скале, с которой отец и мать часто любовались заходом солнца в бледе. После ужина прошло два часа — предполагалось, что в это время близнецы занимаются телесными и духовными упражнениями. Сегодня брат и сестра решили поупражнять гибкость ума.
— Я попробую сделать это один, если ты откажешься помогать мне, — сказал Лето.
Ганима отвернулась и принялась с преувеличенным вниманием рассматривать влажную перегородку расселины. Лето вперил взор в Пустыню.
Они говорили на языке столь древнем, что даже название его стерлось из памяти поколений. Язык придал их общению ту интимность, в которую не смог бы проникнуть ни один посторонний. Даже Алия, которая сумела каким-то образом избежать ловушек внутреннего мира, смогла бы понять в этом языке всего лишь несколько слов.
Лето вдохнул воздух, напоенный душным запахом фрименского пещерного сиетча, который существовал некогда в этом природном алькове. Гомон сиетча и влажная жара его уже давно исчезли, и брат с сестрой чувствовали от этого большое облегчение.
— Я согласна, что нам нужно руководство, — сказала Ганима. — Но если мы…
— Гани, нам нужно нечто большее чем руководство, нам нужна защита.
— Возможно, такой защиты просто не существует, — сестра взглянула брату в глаза, блестевшие хищным блеском. Глаза были полным контрастом безмятежным чертам спокойного лица.
— Нам надо любым способом избежать одержимости, — сказал Лето, при этом он использовал инфинитив древнего языка, форму строго нейтральную в залоге и времени, но очень активную в усилении значения.
Ганима верно истолковала слова брата.
— Мох'пвиум д'ми хиш паш мох'м ка, — ответила она. Вместилище моей души есть вместилище тысячи душ.
— И даже больше, — возразил Лето.
— Зная об опасности, можешь ей противостоять, — это было утверждение, а не вопрос.
— Вабун'к вабунат! — сказал он. — Поднимаясь, ты поднимаешься!
Лето чувствовал, что его выбор является очевидной необходимостью. Если уж делать это, то делать активно. Надо допустить прошлое в настоящее и направить его в будущее.
— Муриат, — тихо произнесла Ганима. — Это должно быть сделано с любовью.
— Конечно, — в знак согласия Лето взмахнул рукой. — Мы посоветуемся, как наши родители.
Ганима молчала, стараясь справиться с комом в горле. Повинуясь неясному инстинкту, она смотрела на юг, на сероватые силуэты дюн, готовые раствориться в вечерних закатных сумерках. Именно туда ушел отец на свою последнюю прогулку.
Лето смотрел со скалы вниз на зеленый оазис сиетча. Теперь, в сумерках, все было серым, но мальчик знал форму и цвета оазиса: медно-красные, золотистые, красные, желтые и рыжие окаймляли скалы по границе зеленых насаждений. За границей скал широким поясом раскинулись разлагающиеся остатки жизни Арракина, убитой привезенными неведомо откуда растениями и избытком воды. Теперь этот пояс был границей Пустыни. Ганима заговорила.
— Я готова, мы можем начинать.
— Да, будь все проклято! — он шагнул вперед, коснулся руки сестры, чтобы смягчить грубость. — Пожалуйста, Гани, спой песню. Мне будет легче.
Ганима подошла к брату, обняла его левой рукой за пояс, глубоко вдохнула и прочистила горло. Ясным и звонким голосом она запела песню, которую мать часто пела отцу:
 
 
Я отплачу тебе за тот подарок, что ты мне дал;
 
Я окроплю тебя сладкой водой.
 
Воцарится жизнь в этом тихом месте:
 
Любовь моя, ты будешь жить во дворце,
 
Враги твои обратятся в ничто.
 
Мы пройдем вместе тот путь,
 
Что проторила для нас любовь.
 
Я укажу тебе верный путь,
 
Ведь тот дворец — моя любовь к тебе…
 
 
Тишина Пустыни, в которой даже шепот казался криком, чистый голос Ганимы возымели магическое действие на Лето — мальчику показалось, что он погружается в неведомые глубины, становясь своим отцом, чья память расстилала перед его взором ковер прошлого бытия.
 
На краткий миг я должен стать Паулем, сказал себе Лето. — Рядом со мной не Гани; это моя возлюбленная Чани, чьи мудрые советы не раз спасали нас обоих.
Ганима, со своей стороны, с пугающей легкостью приняла маску своей матери. Женщинам такое перевоплощение дается легче, чем мужчинам, но таит гораздо большую опасность.
В голосе Ганимы появилась ласковая хрипотца.
— Посмотри туда, любимый!
Первая луна заливала Пустыню призрачным светом, а по небу протянулся оранжевый огненный шлейф. Корабль, доставивший на Арракис госпожу Джессику, улетал к далеким созвездиям с грузом дурманящей приправы.
Ранящее душу воспоминание пронзило сердце мальчика, ласковыми колокольчиками зазвучало в его голове. В какое-то мгновение Лето почувствовал себя герцогом Джессики. В груди заныло от любви и боли.
Я должен быть Паулем, напомнил он себе.
Трансформация обрушилась на Лето своей пугающей двойственностью. Было похоже, что он превратился в темный экран, на который был спроецирован образ отца. Мальчик одновременно чувствовал свою и отцовскую плоть — этот дуализм грозил раздавить.
— Помоги мне, отец, — прошептал Лето.
По изображению прошла мимолетная рябь, и вот уже в сознании Лето возникло другое впечатление, при этом его собственное «я» стояло в стороне, наблюдая за происходящим.
— Мое последнее видение еще не прошло, — сказал Лето голосом Пауля и повернулся к Ганиме. — Ты знаешь, что я видел в последний раз?
Ганима коснулась рукой его щеки.
— Ты пошел в Пустыню умирать, любимый? Ты это сделал?
— Может быть, я действительно пошел умирать, но то видение… Разве это не было достаточным основанием для того, чтобы остаться жить?
— Даже слепым?
— Даже слепым.
— Куда ты мог уйти?
Отец судорожно вздохнул.
— В Якуруту.
— Мой возлюбленный, — слезы заструились по щекам Ганимы.
— Муад'Диб, герой, должен быть низвержен, иначе это дитя не сможет вырвать нас из хаоса.
— Золотой Путь, — сказала Ганима. — Это нехорошее видение.
— Это единственно возможное видение.
— Алия потерпела неудачу тогда…
— Совершеннейшую. Ты же видела запись.
— Твоя мать вернулась слишком поздно, — на детском личике девочки появилось мудрое выражение Чани. — Но не может ли быть другого видения? Возможно, если…
— Нет, любимая, это дитя не может прозреть будущее, а потом в целости и сохранности вернуться обратно.
Тело отца снова потряс глубокий судорожный вздох, и Лето почувствовал страстное желание отца прожить во плоти еще одну жизнь, опять принимать живые решения и… Сколь отчаянна нужда исправить прошлые ошибки!
— Отец! — позвал Лето, и зов эхом отдался под сводом его черепа.
Это был глубинный волевой акт, в ходе которого мальчик почувствовал медленное, тягучее освобождение от внутреннего присутствия отца, исчезновение ощущений и расслабление мышц.
— Любимый, — прошептал позади голос Чани, и отец остановился. — Что случилось?
— Постой, не уходи, — умоляюще произнес Лето своим немного охрипшим голосом. — Чани, ты должна сказать нам, как избежать того, что случилось с Алией.
Ответил на этот вопрос Пауль. Он говорил с трудом, делая долгие паузы.
— В этом нет определенности. Вы… видели то… что почти… произошло… со мной.