Весь Фрэнк Герберт в одном томе. Компиляция (СИ)
— Вот подушка, на которой в сиетче однажды сидел сам Муад'-Диб, — сказал Фарук, указывая на круглый черный контур. — . Теперь она ждет тебя.
— Я в долгу перед тобой, — отвечал Скитале, опускаясь на мягкую черную горку. Он улыбался. Фарук был мудр. Он умел показать свою верность, даже внимая двусмысленным песням и тайным вестям. Кто может отрицать ужасающие способности тирана-Императора?
Размеренно произнося слова, чтобы не нарушать ритма музыки, Фарук спросил:
— Не мешает ли тебе пение моего сына?
Скитале прислонился спиной к прохладному столбу, поглядел на певца:
— Мне нравится музыка.
— Мой сын потерял глаза в боях за Нарадж, — проговорил Фарук. — Его вылечили, но лучше бы он там и остался. Женщины нашего народа не станут глядеть на него. Впрочем, разве не забавно, что на Нарадже у меня есть внуки, которых я могу так и не увидеть? Знаешь ли ты, Заал, миры Нараджа?
— В дни моей юности я выступал там в труппе лицеделов, — отвечал Скитале.
— Значит, ты — лицедел, — проговорил Фарук. — Меня удивило твое лицо. Оно напомнило мне человека, которого я знал когда-то.
— Дункана Айдахо?
— Да, его. Мастера-фехтовальщика Императора.
— Говорили, что он погиб.
— Так говорили, — согласился Фарук. — Неужели ты действительно мужчина? О лицеделах говорят, что… — он передернул плечами.
— Все мы гермафродиты Яддаха, — отвечал Скитале, — пол наш меняется по желанию. Сейчас я мужчина.
Фарук задумчиво закусил губу и произнес:
— Не хочешь ли подкрепиться? Воды? Или охлажденных фруктов?
— Достаточно беседы, — ответил Скитале.
— Воля гостя — закон, — поклонился Фарук, усаживаясь лицом к гостю на другую подушку.
— Благословен еси Абу д'Дхур, Отец Бесконечных Дорог Времени, — произнес Скитале, думая: Вот! Я все сказал ему: я пришел от навигатора Гильдии и пользуюсь его покровительством.
— Трижды благословен, — ответил Фарук, ритуальным жестом складывая руки на коленях. Натруженные, покрытые венами кисти.
— Издалека видишь только общие контуры, — начал Скитале, намекая, что хотел бы поговорить о цитадели Императора.
— Но тьму и зло не примешь за их противоположность, как бы далеко они от тебя ни были, — ответ Фарука заключал совет не торопиться.
Почему? — подумал Скитале. Но спросил только:
— Как твой сын потерял зрение?
— Защитники Нараджа воспользовались камнежогом, — отвечал Фарук. — Сын мой оказался совсем рядом. Проклятое атомное оружие! Камнежог тоже следовало бы запретить законом.
— Это отвечало бы букве закона, — согласился Скитале и подумал: Камнежог на планетах Нараджа! Нам не сообщали об этом. Но зачем старик завел здесь речь об этом оружии?
— Твои хозяева предлагали мне купить для него искусственные глаза тлейлаксу, — продолжал Фарук, — но в легионах говорят, что такие глаза порабощают его владельца. Сын сказал тогда, что глаза эти — металл, а он из плоти, сочетать то и другое греховно!
— Но предмет должен отвечать своему назначению, — проговорил Скитале, стараясь направить разговор в нужную ему сторону.
Сжав губы, Фарук кивнул:
— Говори прямо, что тебе нужно, — сказал он, — приходится доверять вашему навигатору.
— Ты когда-нибудь был в Императорской цитадели?
— Я был там на пиру в годовщину победы на Молиторе. Было холодно, несмотря на самые лучшие иксианские обогреватели. Еще бы, в сплошном-то камне! Ночь мы провели на террасе Храма Алие. Он насадил там деревья из многих миров, ты это знаешь. Все башары были облачены в лучшие одеяния зеленого цвета, повсюду были расставлены столики — вместо общего стола. Мне многое там не понравилось. Пришли инвалиды на своих костылях. Неужели наш Муад'Диб не знает, сколько людей ради него стали калеками?
— Тебе не понравился пир? — спросил Скитале, зная, что оргии фрименов подогревались меланжевым пивом.
— Все было так не похоже на привычное слияние душ, — кивнул Фарук, — в сиетче это было иначе. Там нас объединяло тау. На пиру развлекали рабыни, мы вспоминали раны и битвы.
— Так, значит, ты был в этой каменной громаде, — гнул свое Скитале.
— Муад'Диб вышел к нам на террасу, — продолжал Фарук, — пожелал нам удачи по обряду Пустыни — это в таком-то месте!
— Знаешь ли ты, где расположены его личные апартаменты? — спросил Скитале.
— Где-то в самой сердцевине, глубоко внизу, — отвечал Фарук. — Говорят, они с Чани там, в недрах своей твердыни, живут по обычаям странников Пустыни. В большой зал он является лишь для аудиенций. Там много приемных и залов для совещаний. Целое крыло отведено его телохранителям, есть и помещения для церемоний, и ходы сообщения. А в глубинах под этой крепостью, на самом ее дне, он содержит окруженного водой оцепенелого червя, чтобы всегда можно было отравить его. Там он и взирает на будущее.
Сказки перемешаны с фактами, — подумал Скитале.
— Правительственные чиновники сопровождают его повсюду, — ворчал Фарук. — Клерки с помощниками, помощниками помощников и их помощниками. Доверяет он лишь таким, как Стилгар, тем, кто был ему близок в прошлые дни.
— Но не тебе, — вставил Скитале.
— Он и думать забыл о моем существовании, — проговорил Фарук.
— А как он входит и выходит из этого сооружения? — спросил Скитале.
— Говорят, что на внутренней стене есть небольшая посадочная площадка для топтера, — ответил Фарук. — Муад'Диб никому не доверяет управление топтером, когда садится там. Надо знать, как подлетать к этому месту, при малейшей неточности аппарат разобьется об отвесную стену и рухнет в эти проклятые сады.
Скитале кивнул. Почти наверняка так оно и было. Еще одна предосторожность. Сами-то Атрейдесы всегда были превосходными пилотами.
— И дистрансы его носят люди, — возмущался Фарук. — Так замарать человека — вживлять людям модуляторы! Голос человека должен принадлежать ему одному. Позор передать чье-то послание, спрятанное в твоих словах.
Скитале передернул плечами. Все политики теперь использовали дистранс. Никто не мог сказать заранее, какие преграды встанут на пути между отправителем и адресатом. Дистранс позволил обойтись без шифров, в нем все определялось тончайшими оттенками естественных звуков, запечатленных во всей своей сложности.
— Даже его налоговые службы пользуются тем же методом, — жаловался Фарук. — В мое время дистранс вживляли только низшим животным.
Но финансовую информацию следует держать в тайне, — подумал Скитале. — Сколько правительств пало, когда народы их вдруг обнаруживали действительные масштабы богатства властей.
— И как же в когортах фрименов относятся теперь к джихаду? — спросил Скитале. — Может быть, им не нравится, что из Императора делают бога?
— Большинству все равно, — отвечал Фарук, — в основном они думают о джихаде так же, как и сам я когда-то относился к нему… Муад'Диб дал нам испытать неизведанное, неожиданное, подарил богатство. Эта хибара посреди грабена, — Фарук обвел рукой свое жилище, — оценивается в шестьдесят лид Пряности. Девяносто контаров! Были времена, когда я и представить не мог ничего подобного этой роскоши. — Он с осуждением качнул головой.
В аркаде напротив слепой юноша стал наигрывать на балисете любовную балладу.
Девяносто контаров, — думал Скитале, — странно. Огромное богатство. «Хибара» Фарука на многих мирах покажется дворцом. Но все относительно… и контар тоже. Интересно, знает ли сам Фарук, откуда взялась эта мера веса, которой взвешивают Пряность? Наверняка он даже не задумывался о том, что земной верблюд мог поднять лишь контар с половиной. Фарук, конечно же, даже не слыхал ни о Золотом Веке Земли, ни о верблюдах.
Со странной интонацией, следуя голосом за мелодией балисета, Фарук произнес:
— Был у меня крис, водяные кольца на десяток литров, копье, что принадлежало прежде отцу, кофейный прибор, бутылка красного стекла, такая древняя, что никто в сиетче не знал, когда она была сделана. И доля в добыче Пряности. Я был богат, но даже не ведал об этом. Было у меня две жены. Одна, пусть и не красавица, была дорога мне, вторая, упрямая и глупая, телом и лицом походила зато на ангела. Я был наиб среди фрименов, наездник Пустыни, покоритель червя и хозяин песков.