Точка Лагранжа (Сборник)

Не стану утомлять вас деталями своих последующих путешествий. Шло время, Дверь иногда открывалась, и я забирался все дальше и дальше, понемногу привыкая к странному миру приглушенных красноватых тонов и багровых оттенков. Скоро я понял, что Дверь может открываться не только из бабушкиной комнаты — однажды она распахнулась передо мной во дворе соседнего дома, где я иногда гулял. Там, среди разросшихся кустов акации, стояли две трогательные в своей наивности статуи — гипсовые, покрытые серебряной краской. Одна изображала олененка Бемби, вторая — кудрявого мальчика с плутоватой улыбкой. Проем открылся за спиной мальчика, и на его серебряном костюмчике заблестели тревожные багряные отблески. Я воровато оглянулся — нет ли поблизости других детей, которые могут увидеть Дверь и воспользоваться ею. По счастью, дети редко забредали в этот уголок двора, предпочитая площадку с качелями и горками, так что, если не считать олененка, разглядывавшего красноватое сияние своими выпуклыми блестящими глазами, я был единственным свидетелем этого чуда.
Несколько секунд я колебался — мне пришло в голову, что за то время, которое я пробуду за Дверью, во двор может кто-нибудь войти. Кажется, меня испугала мысль о том, что он неизвестным мне способом закроет Дверь с этой стороны (хотя, как я уже упоминал, Дверь всегда возникала в виде проема, не ограниченного ни косяками, ни притолокой) или, что еще хуже, позовет милиционеров. Ребенком я очень не любил и боялся милицию (не могу сказать, что с возрастом это прошло). Наверное, проникновения в красный мир воспринимались мною как очень серьезная провинность, за которую меня могут арестовать и даже посадить в тюрьму. Потом любопытство, как обычно, победило, и я юркнул в открывшуюся Дверь, пообещав себе пробыть в Красном городе совсем чуть-чуть.
Основной моей целью было добыть трофей, на который я зарился уже давно. На полпути до городских стен в относительной близости от черной дороги возвышался конус с почти нетронутой позолоченной верхушкой. В отличие от других придорожных строений, старых и тусклых, его стены сверкали почти ослепительной белизной, а золотые узоры купола казались такими яркими, что слепили бы глаза, выглядывай тут хоть изредка солнце. Однако немного ниже заостренной верхушки конуса все же зияло небольшое рваное отверстие: выпавший обломок белого материала с фрагментом золотого орнамента лежал в каких-то десяти шагах от края дороги. Размером он вряд ли превосходил среднюю детскую книжку, и я надеялся, что он не окажется слишком тяжелым. Принести домой такую вещь значило для меня очень много — это вам не пористые окатыши, которые можно найти на любой стройке, а исключительный, невиданный в нашем мире предмет. (Сейчас я употребил бы термин «артефакт», но тогда, помнится, я предпочитал обозначать предмет своего вожделения словами «золотой камень».) До сих пор какое-то подсознательное беспокойство не давало мне сойти с дороги и приблизиться к конусу. Теперь же, решив, что пробуду в красном мире всего несколько минут, я почему-то боялся значительно меньше. «Добегу до того места, схвачу золотой камень и сразу назад», — сказал я себе. Бежать по черной дороге было легко, и скоро я уже увидел обломок. Он, разумеется, лежал на том же месте, где я обнаружил его впервые — в мире Красного города никогда ничего не менялось, к тому же я ни разу не видел там ни животных, ни птиц, ни даже насекомых.
Конус, как оказалось, стоял в небольшом углублении, незаметном с дороги, и тут, на пологом склоне, я поскользнулся. Детские сандалии с плоской и гладкой подошвой не слишком подходили для бега по круглым камням. Я упал и немного проехался на животе. Было не больно, но очень страшно — казалось, кто-то вот вот прыгнет мне на спину. Поднявшись, я обнаружил, что стою прямо перед «золотым камнем». На близком расстоянии он походил на тонкий кусок гипса, раскрашенный ярко-желтыми узорами. Я протянул руку и коснулся его.
— Хочешь забрать его с собой? — спросил чей-то голос. От неожиданности я подскочил и чуть было не упал снова. — Он тебе нравится, не правда ли?
 
Мне ужасно хотелось развернуться и броситься обратно к Двери, но вместо этого я почему-то замер на месте. Возможно, потому, что я всегда был слишком любопытен. Голос, который я слышал, доносился как бы изнутри конуса. Если не считать испугавшего меня в первый раз шороха, это был первый звук, рожденный безмолвным до того красным миром.
— Я тебя не вижу, — сказал я довольно грубо. Голос принадлежал взрослому, но я, как многие воспитывавшиеся дома дети, не привык обращаться ко взрослым на «вы».
— А тебе хотелось бы? — вкрадчиво осведомился голос. — Хотелось бы увидеть меня?
На этот раз я промолчал — мне показалось, что вопрос с подвохом. Ответишь «да», а потом откуда ни возьмись выскочит какое-нибудь чудище и сожрет тебя. И ничего не попишешь, сам же согласился.
Тот, кто говорил со мной, видно, понял, что ответа не дождется. Послышался негромкий хруст бурых окатышей, и из-за конуса вышел человек. Никакое не чудище, обыкновенный дядька, не слишком высокий, полный, с круглым добродушным лицом. Я почему-то сразу подумал, что он садовник — довольно глупая мысль, учитывая тот факт, что никаких растений в красном мире я не встречал. Наверное, меня сбил с толку мешковатый комбинезон на лямках, с огромным количеством карманов, и странного вида ножницы на длинных деревянных ручках, обмотанных на концах изолентой. Похожий инструмент использовал дедушка, подрезая ветви сирени на даче, — он назывался диковинным словом «секатор». Правда, ножницы, которые держал в руках круглолицый, были значительно длиннее; их причудливо изогнутые лезвия показались мне измазанными какой-то бурой краской. «Садовник», — решил я про себя и немедленно успокоился.
— Не бойся, мальчик, — сказал человек, останавливаясь в некотором отдалении. — Как тебя зовут?
Я ответил. Он одобрительно покивал. Тогда я, окончательно осмелев, спросил, кто он такой.
— Мое имя слишком сложно выговорить, — ответил он. — И ты все равно его не запомнишь. Поэтому можешь называть меня Волшебником.
На волшебника он походил гораздо меньше, чем на садовника, но у меня хватило ума не сообщать ему об этом. Я уже собирался спросить, как он оказался в красном мире, но Волшебник опередил меня.
— Кто рассказал тебе об этом месте, мальчик? Кто рассказал тебе про Город?
— Никто, — честно признался я. — Я сам нашел Дверь… сначала под шкафом, потом в углу… а теперь в саду. А в Городе я еще не бывал.
Волшебник очень внимательно оглядел меня. Мне показалось, что он чем-то обеспокоен. Потом он пожевал губами, словно вспоминая забытое заклинание, и неожиданно улыбнулся.
— Да, совершенно поразительно, но да, да. Сам, сам нашел Дверь. Кто бы мог подумать, такой хорошенький мальчик… — тут он добавил еще несколько слов, которых я не понял. — Что ж, будем считать, нам обоим сегодня очень крупно повезло. Значит, тебе никто-никто не рассказывал о Красном городе?
Я помотал головой. Где-то в глубине души я чувствовал нарастающее беспокойство — возможно, оно было вызвано непонятными словами Волшебника. Я начал прикидывать, догонит ли меня этот неповоротливый с виду дядька, если я внезапно развернусь и рвану к Двери.
— Что ж, тогда, возможно, тебе предстоит узнать о нем много интересного. Только не жди, что я стану рассказывать тебе о Городе. Сам все узнаешь и сам решишь, стоит ли говорить об этом другим. Ты ведь еще никому не говорил о том, что здесь видел?
— Нет, — почти честно ответил я, рассудив, что попытку удивить бабушку с дедушкой известием о дыре под шкафом можно в расчет не принимать. — И не собирался. Это только моя тайна.
— Она не перестанет быть твоей, если ты поделишься с кем-то, кому можно доверять. С лучшим другом, например. Наоборот, только тогда ты по-настоящему поймешь, что у тебя есть тайна. Ведь тайна — это всегда что-то, во что можно посвятить. Ты меня понимаешь?
— Понимаю. Но, если я расскажу об этом месте друзьям, они захотят прийти сюда вместе со мной. Я никого не хочу приводить сюда! Это мое место, я его нашел, и оно будет только моим.