Отлученный (сборник)
- Вот скоты!
- Значит, считай с ночи понедельника, первого октября, на вторник, второе. Видишь, как просто? То бишь перебирай себе число ночевок, как в гостинице.
И они вместе принялись считать, как школьники:
- Восемнадцатьдевятнадцать… девятнадцатьдвадцать… тридцать одинтридцать три… тридцать четыре… сорок пять!
- Ну вот, получается, что в четверг! Четверг, пятнадцатое ноября. Я тебе его обведу кружочком.
Олэн медленно обвел цифру шариковой ручкой и вернул календарик Пралине.
- Храни у сердца.
- Спасибо, приятель! - Клошар сунул календарь за пазуху. - Ах, стервецы!… Как подумаю, что они слямзили у меня целый день!
- Воскресенье ведь. День Божий. Считай, что сделал Ему подарок.
- Ну, самто Он со мной не больно щедр на подачки!
Пралине зашарил в поисках луковиц. Он распихал их по всем карманам.
- Надо будет свидеться, когда тебя тоже выпустят на волю, а?…
- Почему бы и нет? - улыбнулся Олэн.
Теперь у него был день в запасе. Франсуа подтащил матрас поближе к стене и сел, сложив руки и закрыв глаза для пущей сосредоточенности.
Прокручивая в уме основные этапы будущей операции, он разговаривал сам с собой, не разжимая губ.
«Вопервых, написать в канцелярию и выяснить, входит ли ночь с воскресенья на понедельник в число сорока пяти дней. Это чепуха. Напишу от его имени и заберу ответ. Если - да, то все в порядке. Тогда за ним явятся утром четырнадцатого, в среду, а вовсе не пятнадцатого, как он думает. Фараон откроет дверь… Надо устроить, чтобы Пралине не шелохнулся, а вместо него ушел я. Надзирателя даже не стоит принимать в расчет. Они все время разные и не знают нас в лицо. Да, но как быть с Пралине? Либо он должен спать в это время, либо заранее привыкнуть, что на его имя откликаюсь я. Дада, очень неплохая мысль. - Он даже вздрогнул от удовольствия. - Значит, приучить его, что я хожу тудасюда, пользуясь его фамилией… Но как, Господи, как?»
Остальные зашевелились. Настало время кормежки. Каждый схватил котелок и протянул к огромному котлу, который замер в коридоре напротив камеры, как только надзиратель открыл дверь. Пралине хотел встать, но Олэн тихонько усадил его на место и сам пошел за баландой с двумя котелками. Вернувшись, он сунул клошару котелок и ложку.
- Гляньтека, парни, а нищебродто прислугу нашел! - заорал громила.
- Не говори! Царская жизнь! Даю голову на отсечение, когда он станет болтать про это своим дружкам под Аустерлицем, те подумают, парень совсем заврался! - заметил болтун.
- Мог бы заодно и котелок хоть раз вымыть, да рубашонку простирнуть. Вот уж совсем не помешало бы, - поддержал приятелей магазинный вор (он был человеком практичным).
- Держи карман! И потом, как бы сортир не засорился, - презрительно скривился абортмастер.
Пралине и Олэн невозмутимо хлебали суп. Олэн обратил внимание лишь на последние слова.
«Верно, рубашка, - продолжал он внутренний монолог. - Ее тоже придется обменять… И еще неплохо бы ускорить кругооборот этих придурков».
Из шести старожилов камеры двоих уже сменили - мошенника и велосипедного вора. При хорошем раскладе, учитывая перемещения после суда, освобождения под залог и просто освобождения, к четырнадцатому ноября состав камеры мог кардинально измениться.
«А двухтрех я всегда сумею подбить на драку, чтобы их упекли в карцер…»
При новом составе здесь, в камере, все пройдет как по маслу. На подготовку оставался месяц. И этот срок вдруг показался Олэну слишком коротким.
Глава 7
«Медицинский осмотр… Черт побери! О медицинском осмотре я и не подумал… И потом, перевязки, уколы, рентген… короче, полный набор…»
Олэн так напряженно морщил лоб, стараясь чтонибудь придумать, что в конце концов у него брови свело. В тот же вечер он привычным шепотком завел разговор с бродягой.
- Можно тебя кое о чем попросить?…
- Считай, дело в шляпе, приятель.
«Как же, дурень ты этакий, - подумал Олэн, - попроси я в открытую, чтоб ты дал мне выбраться на свободу с твоими бумагами, уж ты бы послал меня бабочек ловить!»
- Ты не против, чтоб я записался на медосмотр под твоей фамилией?… Меня они давно засекли… Знают, что я не упускаю случая лишний раз прогуляться, и, как только видят в списке, - мигом вычеркивают.
- Валяй, коли охота…
- Спасибо… хоть ноги разомну. А имя?
- Чего?
- Скажи мне, как тебя зовут! Ведь не Пралине же, в самом деле!
- Даже фараоны в нашем квартале называют меня только так, - хихикнул клошар.
Олэн понял, что надо запастись терпением.
- Но настоящеето ты, надеюсь, не забыл?
Пралине покопался в карманах и достал сложенную в восемь раз бумагу. Он любую бумажку старался свернуть до минимальных размеров - своего рода мания. Естественно, та же участь постигла и ордер на арест.
Олэн расправил его и при свете горящей спички прочитал: Робер Мирэнвиль. Про себя он заметил, что Пралине старается не произносить своего имени вслух. Прошлое умерло.
Франсуа вернул клошару документ, и выяснил еще одну важную подробность: Пралине хранил его в маленьком кармашке пиджака.
Он решил, что лучше всего стянуть бумагу утром перед побегом или, для пущей надежности, накануне вечером. В канцелярии у дверей постановление о взятии под стражу потребуют непременно.
Утром Олэн передал надзирателю прошение о медосмотре на имя Робера Мирэнвиля.
Врач принимал арестантов три раза в неделю. В коридоре первого этажа всегда вытягивалась длиннющая цепочка «страждущих». На все про все уходило часа два. Для заключенных это было почти то же, что сходить на свидание.
В первый же день, сунув медбрату пачку сигарет, Олэн записался на процедуры.
Процедурный кабинет работал ежедневно. ОлэнМирэнвиль попросился на рентген (три шоколадки) и добился, чтобы ему назначили уколы кальция (две пачки «Житан» с фильтром).
Порой он с утра уходил на укол, потом высиживал очередь к врачу и возвращался в камеру только к часу дня, когда у надзирателей менялась смена.
Однажды мнимый Мирэнвиль попросил молодого симпатичного охранника написать для него запрос в канцелярию, чтобы точно узнать день освобождения.
- Ненужная возня, сейчас мы это и так выясним.
Они стояли у кабинета врача, откуда Олэн только что вышел, в двух шагах от настенного телефона.
- Так, Мирэнвиль… А имя? - спросил охранник, снимая трубку.
- Робер… Робер Мирэнвиль, босс… Меня забрали двадцать девятого сентября.
Он с замиранием сердца наблюдал, как молодой страж слушает ответ секретаря.
- Ага… отлично… спасибо… - Парень аккуратно повесил трубку. - Тебя выпустят в среду, четырнадцатого ноября.
- Спасибо, босс!
- И попытайся больше сюда не возвращаться. В твоито годы это просто позор!
- Заметано, босс! - Олэн, скорчив соответствующую мину, вскинул руку. - Но несчастным можно быть в любом возрасте… - добавил он.
- Работать - тоже, - безапелляционным тоном уверил его молодой охранник.
На физиономии Олэна появилась гримаса глубочайшего отвращения. Услышав, как он брюзжит, парень расхохотался и встряхнул головой.
Мирэнвиль начинал приобретать известность!
Он разгуливал по тюрьме в лохмотьях Пралине, и охранники потешались над чумазым клошаром. Потом Олэн гдето нашел старую коробку изпод мятных пастилок и стал клянчить окурки. Надзиратели снисходительно бросали ему недокуренные бычки.
Когда «Мирэнвиль» слишком долго болтался по коридорам, конвойный, изображая праведный гнев, шлепал его по заду.
Порой он нарочно усаживался на пол в очереди, и охранник кричал издали:
- Эй, Мирэнвиль, тебя не затруднит подняться на лапы?
Вскоре Олэн ловко подсунул им кличку.
- Босс, меня надо звать Пралине!
С каждым днем он становился все грязнее, и клошар в новом отличном костюме теперь выглядел гораздо опрятнее.
В камере Олэн неизменно спал носом к стенке. До освобождения Пралине оставалось всего две недели, и бывший шофер Франциска Первого старался совсем исчезнуть.