Бог Войны (ЛП)

Я сказал ей, что у нее нет выбора, но это было далеко от истины.
Она ускользает из моих пальцев с упорством песка, несмотря на мои попытки поймать ее болезнь в ловушку. Удушить ее.
Разобрать ее на части.
Я построил песочные часы, но они трескались уже несколько месяцев, а я отказывался замечать это. Ни в поздних ночных прогулках, ни в бездумном существовании ее призрачной версии.
Однако этот инцидент может довести ее до точки невозврата и уничтожить все остатки песочных часов.
Меня это не волнует.
Если все выльется наружу, я найду способ снова заманить ее в ловушку. Даже если мне придется купить все гребаные пустыни и запихнуть песок обратно внутрь.
Моя челюсть сжимается, когда я осторожно стучу по окну, чтобы не напугать ее, даже если часть меня чувствует, что она слишком далеко, чтобы что-то услышать.
Я делаю это снова, придавая стуку больше силы.
Моя жена вздрагивает, и я замираю, держа руку в воздухе.
Медленно она поднимается и поворачивается в мою сторону, ее скованное движение ничем не отличается от движений робота.
Блять.
Ее глаза затуманены, не пустые, но и не живые. Это загадочная смесь вялости и настороженности.
Она нажимает кнопку на приборной панели, и мне не нужно ничего говорить.
Я осторожно открываю дверь и опускаюсь так, чтобы мое лицо оказалось на одном уровне с ее лицом, пытаясь уменьшить угрожающий фактор.
Запах морепродуктов заполняет мои ноздри, но от нее продолжает исходить аромат сладких цветов.
Моя жена смотрит на меня своими глубокими голубыми глазами, которые барахтаются между жизнью и смертью.
Как тень ее прежней сущности.
— Привет, — говорю я так мягко, как только могу.
— Привет, — бормочет она в ответ, на ее веках появляется блеск, который постепенно рассеивается. — Ты приехал.
— Конечно.
— Кажется, у меня случилась паническая атака.
— Ты приняла таблетки?
Она лихорадочно ищет их в сумке, из которой высыпалось несколько средств для макияжа, прежде чем достает пузырек с таблетками и протягивает его.
— Я выпила две. Проглотила их всухую.
— Молодец, — я глажу ее по щеке, скольжу пальцами к горлу и надавливаю на точку пульса.
Она откликается на мое прикосновение, ее губы приоткрываются, прежде чем она всасывает таблетку между зубами.
Мой взгляд следит за этим движением, и мой член определенно замечает это, не сумев, как обычно, прочесть всю чертову ситуацию.
Она отпускает губу и выпячивает ее вперед, слегка надув.
— Ты на меня накричал. Мне это не понравилось.
— Больше такого не повторится.
— Спасибо. Сегодня мне было весело с тетей Эльзой, и ужин с дядей Эйденом прошел хорошо.
— Отлично.
— Она передала тебе еду.
— Понятно.
— Вообще-то она для меня, но я поделюсь.
— Спасибо.
— Лэн вернулся и, как обычно, нес всякую чушь.
— Было бы удивительно, если бы это было не так.
— С него бы не помешало сбить спесь.
— Я это устрою.
Ее губы дрогнули в крошечной улыбке, и я испустил долгий выдох. Это она.
Моя жена вернулась.
Я отпускаю ее горло, но только для того, чтобы вывести ее из машины. Но она настаивает на том, чтобы собрать все вещи, выпавшие из ее сумки, и контейнеры с едой.
— Привет, Лео, — она машет ему рукой, ставя контейнеры на пассажирское сиденье. — Будь осторожен с ними, пожалуйста.
Он кивает.
— Я пристегну их на всякий случай.
Я наклоняю голову, наблюдая за ее движениями. Они все еще слегка роботизированы, пальцы двигаются рывками из-за остаточной дрожи, но она говорит без призрачной угрозы.
Она также ведет себя нормально, так что это многообещающий знак.
Убедившись, что сумка с контейнерами пристегнута, она бросает на меня взгляд.
— Ты не будешь против?
— Против?
— Что я называю его Лео.
— Ты хочешь, чтобы я был против?
— Нет, — она улыбается и целует меня в щеку. — Ты можешь быть таким очаровательным, когда уступаешь мне, малыш.
А затем она скользит на заднее сиденье.
Я остаюсь на месте, сопротивляясь желанию прикоснуться к тому месту, где ее губы обожгли мою кожу.
 
Она только что назвала меня очаровательным и малышом в одном предложении после того, как поцеловала меня в щеку?
Господи, мать твою.
Может, это мне стоит обратиться к врачу, потому что я хочу, чтобы она повторила то, что только что произошло, именно в таком порядке.
А еще лучше, если бы я проверил ее на случай, если ее стервозное поведение подверглось какой-то опасной мутации.
Я мельком вижу, как Хендерсон пытается скрыть свою жуткую улыбку. Она исчезает, как только я сужаю на него глаза.
Может, пора сбросить его со скалы? Мне не нравится его недавняя связь с моей женой и то, что она постоянно покупает ему вещи и следит за тем, чтобы он ел. Насколько я знаю, она ему не мать.
Я единственный, за чьим питанием она должна следить.
И нет, я не драматизирую. Это совершенно нормальное поведение, даже по мнению моего отца.
Мама говорит, что я не должен его слушать, но в данном случае она не права.
Я присоединяюсь к жене на заднем сиденье, незаметно выискивая любые тревожные сигналы. Как только машина трогается, она поворачивается ко мне лицом, и на нем появляется загадочный взгляд.
Ава всегда была открытой книгой, включая ее поведение, требующее внимания, и чрезмерную ненависть в последние пару лет. Я понимал, чего она хочет добиться этим, и часто разбивал в пух и прах любую возможность, когда она могла зайти дальше.
Снова, и снова, и снова, и снова, черт возьми.
Пока она не упала на колени и не смогла увидеть во мне только своего спасителя.
Никого другого. Меня.
И все же сейчас она ощущается чужой. Не той призрачной версией себя, а чем-то другим, чей мелкий шрифт я не могу прочитать.
— Почему я не могу вести машину? — спрашивает она низким, едва слышным голосом.
— Дело не в том, что ты не можешь.
— Дело в том, что я не должна, — заканчивает она. — Я поняла это по твоему нехарактерному гневу. Ты беспокоился обо мне, потому что предвидел приступ паники. Я буду испытывать его каждый раз, когда сажусь за руль?
— Скорее всего.
— Поэтому ты не дал мне сесть за руль в тот раз, когда я разбила твою машину?
— Верно.
— Это провоцирует приступы?
— Да.
— Это не было проблемой до того, как я потеряла память.
— Теперь стало.
— Почему?
— Неважно.
— По твоему мнению?
Я киваю.
— Хорошо, но ты хочешь знать, что я думаю?
— Валяй, — говорю я, хотя мне не нравится, к чему ведет этот разговор, не говоря уже о ее апатичном тоне и невыразительном лице.
— Я думаю, ты не хочешь, чтобы я знала о несчастном случае, который, как я полагаю, может иметь травматические последствия, способные повлиять на мое состояние.
Я барабаню пальцами по бедру, демонстрируя бесстрастность, которая прямо противоположна реву тревоги, разгорающейся в моем мозгу. Мой голос более спокойный, более контролируемый, чем у нее.
— Ты что-то вспомнила?
— Только несколько образов, где я лежу возле машины и смотрю на кровь. Ты был там, — ее вуаль нейтралитета спадает, и она смотрит на меня с дрожащим подбородком. — Это правда?
— А мои суждения о том, что в твоих воспоминаниях правда, а что ложь, считаются?
— Да.
— Почему?
— Потому что ты видел меня в худшем состоянии и остался.
— Почему ты так думаешь?
— Я не идиотка, Илай, и у меня также достаточно самосознания, чтобы понять, что ты наверняка видел ту мою версию, в которой столько проблем, что ее нельзя выпускать на улицу, и все же ты не отправил меня обратно к родителям и не запер в психиатрической клинике. Ты никогда не относился ко мне как к ненормальной, и я благодарна тебе за это. Нет, я благодарна тебе сверх меры. Я в долгу перед тобой и поэтому доверяю тебе в этом вопросе.