Оливия Джоулз, или пылкое воображение

Феррамо скривил губы.
– Это проклятый катер виноват. Западная техника, при всех ее достоинствах, специально задумана так, чтобы выставить арабов дураками.
– Пьер, не сходи с ума, – сказала Оливия. – Мне кажется, что конструкторы современных катеров не ставили перед собой такой задачи. А вообще-то, как ты поживаешь? Так приятно снова тебя увидеть.
Он посмотрел на нее со странным выражением.
– Да, надо произнести тост! – сказал он и решил открыть бутылку шампанского.
Она следила за его действиями, нащупывая спрятанную в шов платья шляпную булавку и стараясь прикинуть, что сейчас произойдет. Итак, у нее появилась возможность напоить его и выведать, что у него на уме. Она оглядела комнату: на письменном столе стоял закрытый переносной компьютер.
Феррамо действительно вознамерился открыть бутылку «Кристалла», но никак не мог справиться с пробкой. Он явно не привык открывать бутылки с шампанским и вообще разбираться во всех этих гребаных штучках. Оливия поймала себя на том, что смотрит на него с ободряющей улыбкой – так смотрят на заику, который силится произнести следующее слово, а у него все не получается. Вдруг пробка, хлопнув, стрельнула в потолок, и мощная струя шампанского забила из горлышка, заливая его руку, столик, салфетки, кактус и поднос с канапе. Изрыгая непонятные проклятия, он принялся хватать и отшвыривать все без разбору.
– Пьер, Пьер, – Оливия схватила салфетку и стала вытирать лужицы. – Успокойся. Все хорошо. Я сейчас возьму их... – она подняла фужеры и направилась к бару с мойкой, – ...сполосну, и они будут чистенькие. О-о, какие красивые бокальчики. Из Праги? – не умолкая ни на минуту, она вымыла их горячей водой, потом ополоснула снаружи и внутри.
– Да, – сказал он. – Это богемский хрусталь. Вижу, ты знаток прекрасного. Я тоже.
При этих словах Оливия снова чуть не расхохоталась. Похоже, арабский ум так же изобретателен, как реклама в телемагазине.
Она снова поставила бокалы на кофейный столик, на всякий случай взяв бокал Феррамо себе. Она внимательно присматривалась к его жестам, надеясь заметить в его поведении что-либо, что выдало бы в нем отравителя. Но Пьер вел себя скорее как алкоголик, которому не терпится опрокинуть первую вечернюю рюмашку.
– Надо сказать тост, – проговорил он. – За нашу встречу.
Очень серьезно посмотрел – и мигом осушил бокал шампанского, словно казак на состязании, кто больше выпьет водки.
 «Он что, не знает, что шампанское так не пьют?»– удивилась Оливия. И вспомнила мать Кейт, убежденную трезвенницу, которая, предлагая гостю джин с тоником, спешила наполнить стакан до краев чистым джином, а на бутылку с тоником лишь кивала.
– А теперь поедим. Нам о многом надо поговорить.
Пьер направился на террасу, а она быстренько вылила содержимое своего бокала в горшок с кактусом. Феррамо, как делает всякий хорошо вышколенный официант, чуть отодвинул от стола ее стул, приглашая сесть. Оливия села, ожидая, что теперь он придвинет стул ловким движением, как опять-таки сделал бы хорошо выученный официант, да только он что-то не так понял, и она плюхнулась прямо на пол. Смех и слезы, подумала девушка, но смеяться не стала, потому что по лицу его поняла, как он зол и обижен.
– Все в порядке, Пьер. Все нормально.
– Что ты имеешь в виду? – он склонился над ней, и Оливия живо представила его командиром батальона моджахедов в горах Афганистана, расхаживающим над распростертыми у его ног пленниками, сдерживая до поры свой гнев, а потом вдруг палящим в них из автомата.
– Я хочу сказать, смешно получилось, – решительно сказала она, делая попытку подняться на ноги и утешаясь хотя бы тем, что он поспешил помочь ей. – Чем ближе к совершенству, тем смешнее, когда что-то сбивается. В мире нет и не может быть совершенства.
– Значит, все нормально? – спросил Пьер, и наивная мальчишеская улыбка тронула его губы.
– Да, – ответила Оливия, – все нормально. Я теперь сяду на стул, а не под стул, и мы начнем все сначала.
– Прошу прощения. Я так испугался – сначала шампанское, потом...
 
– Ничего страшного, – успокоила она. – Садись. Не надо извиняться, все и так хорошо и лучше быть не может.
– Правда?
– Правда, – сказала Оливия, а сама подумала: « Теперь можно пить и не бояться, что отравишься». –Я поначалу, когда вошла, стеснялась немного. Ну а теперь мы знаем, что мы оба – обычные люди, и можем не притворяться друг перед другом, что мы какие-то особенные, и просто радоваться жизни.
Феррамо схватил ее руку и стал страстно целовать. Как будто что-то в ее поведении дало ему команду: «Расслабься!» Перемены в его настроении были непредсказуемы. Он опасен, это ясно. Но в данной ситуации Оливия мало что может сделать. Хотя, если набраться наглости и действовать по наитию, может, тогда ей удастся контролировать ситуацию. Особенно если она останется трезвой, а Феррамо напьется.
– Ты удивительная женщина, – сказал он, и во взгляде его впервые появилась едва заметная робость.
– Почему? – спросила девушка. – Потому что я умею мыть посуду?
– Потому что ты добрая.
Ей стало не по себе.
Пьер Феррамо осушил еще один бокал шампанского, откинулся на спинку стула и резко дернул за плотную темно-красную ленточку звонка. Тотчас же в замке повернулся ключ, и вошли три официанта, неся в руках дымящиеся кастрюли.
– Оставьте, оставьте! – испуганно прикрикнул на них Феррамо, когда те засуетились, пытаясь их обслужить. – Оставьте, я сам.
Официанты поставили кастрюли и, в спешке натыкаясь друг на друга, выскочили за дверь.
– Надеюсь, – сказал Пьер, разворачивая салфетку, – тебе понравится ужин. Для здешних мест это большой деликатес.
У Оливии перехватило дыхание.
– Что же это? – спросила она.
– Козленок под соусом карри.
 36 
– Еще вина? – предложил Феррамо. – У меня есть «Сент-Эстеф» восемьдесят второго года, которое, я думаю, Как раз подойдет к козлятине.
– Отлично.
Рядом с ее стулом как раз стояла кадка с развесистой смоковницей. И когда он отвернулся за бутылкой, она быстренько сбросила кусок козлятины обратно в сервировочное блюдо и вылила содержимое своего бокала под смоковницу.
– ...И еще «Пулиньи-Монтраше» девяносто пятого – на десерт.
– Мое любимое, – мурлыкнула Оливия.
– Как я уже говорил, – продолжал Феррамо, наливая вина и только потом усаживаясь, – разделение физического и духовного является главной проблемой Запада.
– Хм-м, – протянула Оливия. – Но если религиозное правительство берется выступать от имени Бога, а не руководит демократическим процессом, что может тогда остановить безумца, который скажет, что это по воле Бога он потратил все государственные деньги, отпущенные на продовольствие, чтобы построить себе восемнадцать дворцов?
– Партия «Баас» Саддама Хусейна – плохой пример религиозного правительства.
– Я вовсе не это имела в виду. Я просто назвала первое, что пришло в голову. Я хочу сказать: кто решает, в чем состоит воля Божья?
– Она изложена в Коране.
– Но священные писания легко толковать вкривь и вкось. Сам знаешь: что для одного значит «Не убий», то для другого означает «око за око». Ты же не думаешь, что убивать людей во имя религии – это нормально.
– Ты педантична. Истина не нуждается в толкованиях. Она так же ясна, как солнце, восходящее над пустынной равниной. Ошибка западной культуры очевидна во всем – возьми большие города или средства массовой информации. А что она несет людям? Самоуверенность, глупость, насилие, страх, бездумную погоню за материальными благами, поклонение сиюминутным знаменитостям. Возьмем, к примеру, людей, которых мы с тобой видели в Лос-Анджелесе: развратные, пустые, самовлюбленные, только посули им богатство и славу – кинутся, как саранча на сорго.
– А мне показалось, они тебе нравятся.
– Я их презираю.
– Тогда почему же ты берешь их на работу?
– Почему я беру их на работу? Ах, Оливия, ты не такая, как они, но ты все равно не поймешь.